Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 11)

В просторной, светлой квартире Соколовых на Автозаводской царил свой, рабочий ритм. Жизнь шла своим чередом, наполненная трудом и ожиданием.

Артему уже исполнилось шестнадцать. Худощавый, повзрослевший не по годам, он работал на заводе вместе с отцом, учеником слесаря. Возвращался домой усталый, в промасленной спецовке, но с гордо поднятой головой.

– Ничего, мам, – отмахивался он, когда Зинаида сокрушалась, глядя на его исцарапанные руки. – Папа говорит, у меня получается. Сегодня всю смену простоял у станка, без брака.

Анастасии было восемнадцать. Она стала высокой, стройной девушкой, в чьих васильковых глазах читалась и усталость, и невероятная сила духа. Она по-прежнему работала медсестрой в госпитале, а после смены часто помогала на Казанском вокзале, куда прибывали санитарные поезда.

Однажды, вернувшись поздно, она застала Лену за штопаньем бинтов.

– Тасенька, смотри, – четырнадцатилетняя сестра, совсем уже не ребенок, демонстрировала ей аккуратные стежки. – Санитарка Марья Ивановна похвалила, сказала, что я старательная. Я завтра опять пойду с тобой, да?

Тася, устало опускаясь на стул, улыбнулась:

– Конечно, пойдешь. Только смотри, не перетруждайся. Учебу не забрасывай.

– Не забрасываю, – уверенно заявила Лена. – Я еще врачом буду, детским.

Василий, несмотря на хромоту, которую уже почти не замечали в семье, стал правой рукой Зинаиды по хозяйству и надежным помощником дяди Коли на заводе, куда устроился чертежником-копировальщиком.

Николай, с гордостью глядя на племянника, хлопал его по плечу:

– Молодец, Васенька. Голова на плечах. Из тебя инженер толковый выйдет.

Зинаида была центром, вокруг которого вращалась вся семейная жизнь. Она успевала все: управляться с хозяйством, готовить, следить за всеми. И хотя тень тревоги за сыновей и племянника не покидала ее лицо, в ее движениях появилась былая энергия. Она снова стала петь тихонько, занимаясь готовкой.

Однажды теплым июльским вечером, когда семья собиралась за ужином, в дверь постучали. На пороге, заливаясь счастливым смехом, стояли Наталья и Степан. Запыхавшиеся, загорелые, они несли огромные, туго набитые котомки.

– Родные! – Наталья, бросив котомку, бросилась обнимать Зинаиду. – Простите, что без предупреждения! Не стерпели, соскучились!

– Как мы рады вас видеть, родные! – радостно воскликнула Зинаида.

Степан, скромно поздоровавшись, принялся выкладывать на стол гостинцы: горшок душистого меда, связку сушеных грибов, лукошко свежих деревенских яиц, а главное несколько кругов домашнего сыра и копченое сало.

– Это вам от нашей коровки Зорьки, – пояснила Наталья. – И от свинок. Небось, в городе с жирком туго.

Поднялся невероятный шум, гам, все говорили наперебой, расспрашивали про деревню, про дом. Квартира наполнилась непривычными запахами леса и луга. В это самое время, когда стол уже ломился от угощений и все рассаживались, раздался еще один стук в дверь робкий, но четкий.

Все разом замолкли. Стук повторился. Артем, ближе всех стоявший к двери, распахнул ее.

На пороге стоял почтальон, тот самый сухощавый старичок. В его руках были три письма. Три солдатских треугольника.

Он молча протянул их Зинаиде.

– Соколовым… – тихо произнес он и, кивнув, быстро удалился.

В прихожей воцарилась мертвая тишина. Зинаида стояла, не двигаясь, сжимая в дрожащих руках три заветных листка. Лицо ее побелело.

– Коля… – прошептала она. – Читай… я не могу…

Николай, глубоко вздохнув, взял письма. Все, затаив дыхание, переместились в гостиную. Он сел в кресло под лампой, разгладил первый треугольник.

– От Алексея, – объявил он и начал читать, и его собственный голос дрогнул на первых же словах.

«Здравствуй, мама! Простите меня за долгое молчание. Не думайте ничего плохого. Я жив, здоров, воюю. Был легко ранен, сейчас уже почти зажило…»

Зинаида громко всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо Натки. По щекам Лены и Таси текли слезы, но это были слезы облегчения.

Николай, смахнув с глаз влагу, взял второе письмо.

– От Семена.

«…Здравствуйте, дорогие мои! Жив, здоров, воюем на совесть. Наш «Грозный» прошел через огонь и воду, а мы вместе с ним. Гоним фрица на запад, уже далеко от Москвы…»

И, наконец, третье письмо. От Иллариона.

«…Родные, привет с Карельского перешейка! Жив, здоров, бьем белофиннов. Выбили их из Выборга. Здесь, конечно, не как под Ленинградом, но тоже несладко. Скоро, чувствую, и на их землю придем… Крепко всех вас обнимаю. Ваш Ларик.»

Когда Николай дочитал последнюю строчку, в комнате повисла тишина, наполненная счастьем. Потом все заговорили сразу, смеясь и плача, обнимаясь.

– Живы… Господи, слава Тебе, живы… – повторяла Зинаида, обнимая по очереди всех детей.

– И воюют! Не где-нибудь, а наступают! – с гордостью говорил Николай, размахивая письмом Семена.

– Выборг взяли! – восторженно кричал Артем. – Наш Ларик в Выборге!

Даже Василий, обычно сдержанный, сиял, сжимая в руке письмо Алеши.

– Молодец, братишка, – прошептал он. – Держись там.

Ужин в тот вечер был настоящим праздником. Стол, и так ломившийся от деревенских гостинцев, Зинаида дополнила стратегическими запасами появилась тушенка, настоящий чай с сахаром. Говорили все сразу, перебивая друг друга, перечитывали письма, вглядывались в каждое слово, в каждый кляксу.

В тот июльский вечер 1944 года их квартира на Автозаводской была, пожалуй, самым счастливым местом во всей Москве. Они знали, что война еще не окончена. Но они знали и другое их солдаты живы, сильны и гонят врага прочь. А это значило, что и у них, в тылу, есть силы держаться, работать, ждать и верить. И эта вера, крепкая, как гранит, была их главным оружием.

Глава 7: «Мир»

9 мая 1945 года, Москва

Ещё затемно, до первых петухов, в доме Николая и Зинаиды все проснулись от глухого, нарастающего гула. Он шел не с неба, а от земли, и сначала сердце привычно сжалось, выискивая в памяти знакомые сигналы тревоги. Но это был не рёв моторов. Это был гул людских голосов.

Николай первым вскочил с постели и распахнул форточку. Холодный майский воздух ворвался в комнату, а с ним ворвался и этот странный, многоголосый, ликующий шум.

– Что там? – испуганно спросила Зинаида, зажигая керосиновую лампу. Ее руки дрожали.

Лена, уже пятнадцатилетняя, но до сих пор спавшая с любимым рыжим котом Рыжиком, прислушалась, широко раскрыв глаза. Тася и Василий, вышли из комнат. Тася, всегда чуткая, уже стояла у окна, вглядываясь в предрассветную мглу. Василий, опираясь на трость, прислушивался к гулу.

И тут вдалеке, где-то в центре, грянул залп. Не одиночный, не зловещий, а праздничный, канонада из десятков, сотен орудий. И следом, разрывая тишину, поплыл над спящим городом мощный, торжествующий голос Левитана, льющийся из всех репродукторов, из всех распахнутых окон:

– …Великая Отечественная война… увенчалась нашей ПОБЕДОЙ! Германия полностью разгромлена!

Слова тонули в нарастающем, как снежный ком, всеобщем ликовании. Где-то закричали «ура», где-то запели, где-то просто плакали, громко, навзрыд, не стесняясь.

Николай обернулся к семье. Его лицо, изрезанное морщинами за четыре страшных года, дрогнуло. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно пошевелил губами, а потом медленно, по-стариковски, опустился на стул и заплакал. Плакал тихо, содрогаясь всем телом, роняя на свои грубые, рабочие руки тяжелые, редкие мужские слезы.

Зинаида подбежала к нему, обняла его седеющую голову, прижала к себе. И сама зарыдала. Они стояли так, посреди комнаты, два немолодых уже человека, прошедших сквозь ад, и выплакивали наконец-то своё счастье.

Тася и Василий, обнявшись, смотрели на них, а потом переглянулись. В их глазах была та же буря эмоций, радость выживания и огромная, ни с чем не сравнимая надежда. Письма от Иллариона, Семена и Алеши, полученные накануне, лежали на столе, как самое драгоценное доказательство того, что кошмар позади. Все трое их братьев были живы и возвращались домой.

– Это конец? Правда, конец? – прошептала Лена, обращаясь больше к сестре, чем к кому-либо еще.

Тася кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она подошла к столу и взяла в руки рамку с фотографией родителей, спасенную в ту огненную ночь. Она погладила их лица.

Этого дня они ждали так долго, что, когда он настал, первые минуты прошли в каком-то оцепенении, в шоке от свалившегося счастья. Но потом сознание победы накрыло их с головой.

– Дети! – внезапно встрепенулась Зинаида, вытирая слезы и пытаясь взять себя в руки. – Это же Победа! Надо… Надо что-то делать! Надо готовить праздник!

Слова «готовить праздник» в их полуголодной, скудной жизни звучали как манифест, как приказ к новой, мирной жизни.

– Всем накрываться! Быстро! – скомандовал Николай, уже приходя в себя. Его глаза блестели. – Идем на улицу! Людей смотреть! На свой город смотреть!

Они одевались кое-как, торопливо, помогая друг другу застегнуть пуговицы, повязать платки. Сердце колотилось, выпрыгивало из груди.

Улица встретила их радостным и очень громким шумом. Еще не рассвело как следует, но казалось, что выспались все из всех окон, из всех подъездов. Незнакомые люди обнимались, целовались, хлопали друг друга по плечам, подбрасывали в воздух солдат и офицеров, которые уже появились в городе.

Кто-то уже нес самодельные плакаты: «Слава Красной Армии!», «Победа!», «Спасибо нашим доблестным воинам!». Кто-то, не дожидаясь музыкантов, запел «Катюшу», и песню тут же подхватили десятки, сотни голосов. Ее пели и старые, и молодые, и военные, и штатские. Пели, обнявшись, плача и смеясь одновременно.