Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 10)
– Прямое попадание! – крикнул Маркс, видя, как дзот взлетает на воздух вместе с бревнами и телами расчетов.
– Вперед! Давить их! – голос Новикова был спокоен, но Семен видел, как он сжимает рукоятки у прибора наблюдения до побеления костяшек.
Они шли сквозь ад. Немцы били из всего, что было: противотанковые пушки, фаустпатроны, пулеметы. Один из «тигров», стоявший в засаде за сараем, успел сделать выстрел. Снаряд просвистел в сантиметрах от башни, осыпав их землей.
– Левей, Семен, левей! За дом! – закричал Новиков.
Семен рванул рычаги, танк развернулся на месте, гусеницы взметнули комья глины. Они ушли из-под прицела, и в тот же миг Маркс поймал в прицел борт «тигра». Выстрел – и вражеская машина окуталась черным дымом.
День слился в ночь и снова в день. Они не спали, почти не ели, только пили теплую, пахнущую бензином воду из фляг. Их бригада, как стальной таран, проламывала оборону противника. Деревня за деревней, хутор за хутором. Они увидели страшные следы отступления врага: разбитые повозки, брошенную технику, тела убитых. И освобожденных, измученных, плачущих от счастья местных жителей, которые выбегали к ним из подвалов и землянок с криками «Наши! Спасители!»
Наконец, 27 июня, их южная группировка соединилась с частями, наступавшими с севера. Бобруйский «котел» захлопнулся. В окружении оказались десятки тысяч немецких солдат и офицеров.
Но сражение не закончилось. Загнанный в угол враг отчаянно пытался вырваться. На позиции «Грозного» и его соседей пошли в яростную контратаку немецкие части, стремившиеся пробить коридор извне.
Это был самый тяжелый бой. Немцы шли напролом, не считаясь с потерями. Воздух гудел от пуль и осколков. Танки Семена стояли в упор, расстреливая атакующие цепи. Броня «Грозного» была исцарапана и помята, на башне зияла глубокая выбоина от снаряда.
В разгар боя Семен увидел, как из леса выползает несколько немецких бронетранспортеров с пехотой. Они шли прямо на их позиции.
– Маркс, бронебойным! По бронетранспортёрам! – скомандовал Новиков.
Танк Семена стал в пол-оборота, подставив под удар свою лобовую броню. Выстрелы следовали один за другим. Один бронетранспортер вспыхнул. Второй развернуло взрывом. Но третий успел приблизиться. Из него высыпали автоматчики.
– Коля, пулемет! По пехоте! – закричал Семен, сам схватившись за курсовой пулемет.
Стрельба слилась в сплошной оглушительный грохот. Немцы бежали, падали, но оставшиеся в живых забрасывали танк гранатами и пытались подобраться с фаустпатронами. Одна из гранат разорвалась рядом с бронёй, ослепив Семена на мгновение вспышкой. Он протер глаза, отплевываясь, и продолжил стрелять.
Бой длился не больше двадцати минут, но показался вечностью. Когда последние атакующие были отброшены или уничтожены, наступила тишина, оглушительная после какофонии звуков.
Семен заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно лишь треск горящей техники и редкие, уже далекие выстрелы. Он откинул люк и высунулся по пояс. Воздух, густой от гари и пороха, обжег легкие. Картина была апокалиптической: все поле перед ними было усеяно телами, дымились подбитые машины.
Он посмотрел на своих товарищей. Лица у всех были черными от копоти и пота, глаза горели лихорадочным блеском. Они были живы. И они победили.
– Ну что, Семка, – хрипло сказал Маркс, вытирая лицо засаленной тряпкой. – Опять пронеслись.
– Пронеслись, – кивнул Семен.
В этот момент он почувствовал невероятную усталость, смешанную с гордостью и каким-то странным, щемящим чувством. Он смотрел на дымное небо Белоруссии и думал о доме. О Москве. О том, что где-то там, в далеком городе, его ждут. И он должен им написать. Обязательно. Как только появится возможность. Он достал из кармана комбинезона карандаш и смятый листок, но мысли путались, слипались глаза. «Позже, пообещал он себе, обязательно напишу. Скажу, что жив. Что мы их гоним. Что победа близка».
Карельский перешеек. Июнь 1944 года.
После прорыва блокады Ленинграда и тяжелых боев под Красным Селом, дивизию, в которой служил младший сержант Илларион Соколов, погрузили в эшелоны и двинули на север. Вместо затопленных невских болот и изрытых воронками полей за окнами теплушек поплыли суровые, молчаливые карельские леса и синие глади озер. Воздух, даже летний, был прохладным и влажным, пах смолой и водой.
Илларион, стоя у открытой двери вагона, смотрел на этот иной, но не менее враждебный пейзаж. Они шли громить финнов. Штурмовать ту самую «Линию Маннергейма», о которой ходили легенды с Зимней войны. После боев под Ленинградом, где они отвоевывали каждый метр своей земли, теперь предстояло ломать хребет врагу на его укрепленных рубежах.
9 июня грянула артподготовка. Но это был не тот огненный шквал, что под Сталинградом. Здесь канонада имела иной, более методичный и сокрушающий характер. Били по долговременным огневым точкам (ДОТам), по бетонным укреплениям, вмурованным в скалы, и гранит.
– Ну, братва, погуляем по финским хуторам, – мрачно пошутил кто-то из бойцов, когда их рота пошла в первую атаку.
Шутка оказалась пророческой. «Погулять» не получилось. Финны дрались яростно и умело. Их снайперы, «кукушки», сидели на деревьях, их пулеметчики вели кинжальный огонь из ДОТов, подступы к которым были прикрыты минными полями и гранитными надолбами – «зубами дракона».
Продвижение было медленным, кровопролитным. Рота Иллариона наступала в районе высоты, которую бойцы тут же окрестили «Чертовой горкой». Она была изрыта траншеями и опутана колючей проволокой. Первая атака захлебнулась, наткнувшись на шквальный пулеметный огонь из хорошо замаскированного ДОТа.
– Саперов! Нужно подорвать проволоку! – скомандовал командир роты, старший лейтенант Горбунов, его лицо было бледным от бессилия.
Но саперы, пытавшиеся подползти, были скошены снайпером. Илларион, прижавшись к валуну, видел, как падают его товарищи. В горле стоял ком. Он вспомнил брата Васю, искалеченного под Звенигородом, вспомнил, как сам чуть не погиб в том окопе. Злость, холодная и ясная, поднялась в нем.
– Лейтенант! Разрешите! – крикнул он. – Прикрою огнем, дайте ребятам с дымовыми шашками подойти!
Не дожидаясь ответа, он вскинул ППШ и дал длинную очередь по амбразуре ДОТа. Пули цокали по бетону, не причиняя ему вреда, но заставили пулеметчика на секунду замолчать. Этого хватило. Двое бойцов с дымовыми шашками рванули вперед. Белая, едкая пелена начала заволакивать подходы к ДОТу.
– Вперед! – заревел Горбунов.
Под прикрытием дыма они ворвались в первую линию траншей. Завязалась рукопашная. Финны были крепкими и ловкими бойцами. Илларион, могучий и сильный, как его дед, схватился с высоким финским солдатом. Тот пытался удать его прикладом, но Илларион, поймав его руку, с силой ударил его самим прикладом своего ППШ в голову. Противный хруст, и враг осел на дно траншеи.
Высоту взяли. Но это был лишь один зубчик в той громадной гранитной расческе, что звалась «Линией Маннергейма».
20 июня их часть вышла на подступы к Выборгу. Древний русский город, занятый врагом, лежал перед ними. Уличные бои были не менее ожесточенными, чем штурм укрепрайонов. Финны цеплялись за каждый каменный дом, за каждую развалину.
Илларион со своим взводом очищал один из каменных особняков в центре города. Бой шел за каждый этаж, за каждую комнату. В полумраке лестничной клетки, в клубах известковой пыли, мешались крики, выстрелы, взрывы гранат.
В одной из комнат Илларион наткнулся на молодого финского солдата, того самого снайпера, что не давал жить его роте несколько дней назад. Тот был ранен в ногу и не мог двигаться. Увидев Иллариона, он потянулся за пистолетом. Их взгляды встретились. В глазах финна был не страх, а усталая решимость. Илларион, не отводя взгляда, резко ударил его автоматом по руке. Пистолет отлетел в сторону.
– Война для тебя кончилась, – хрипло сказал Илларион по-русски, не зная, поймет ли тот.
Санитары унесли пленного. А вечером того дня поступила ошеломляющая новость: финские войска начали отход. Выборг был полностью освобожден. Давление советских войск, мощь артиллерии и доблесть пехоты, ломавшей вражескую оборону, сделали своё дело. Финляндия была вынуждена начать переговоры о выходе из войны.
Стоя на древней Выборгской крепости, Илларион смотрел на залив. Было тихо. Невероятно тихо после недель непрерывного боя. Он достал из кармана кисет, свернул цигарку. Руки слегка дрожали от сброшенного напряжения.
Он думал о Ленинграде. О тех, кто не дожил до этого дня, сгинув в блокадном аду. Он думал о своих братьях. И впервые за долгое время почувствовал не просто облегчение выжившего, а нечто большее – уверенность. Уверенность в том, что огромная машина войны наконец-то повернулась лицом на запад и теперь покатится туда, откуда пришла беда. И он, Илларион Соколов, будет в ее рядах, пока не дойдет до самого конца. До Берлина.
Лето в тот год выдалось на удивление теплым и щедрым. Воздух над Москвой, еще недавно густой от гари и пыли, теперь был наполнен ароматом цветущих лип в скверах и свежескошенной травы на пустырях. Солнце пригревало по-настоящему, заливая светом улицы, на которых уже почти не осталось следов недавних бомбежек. Окна в домах были застеклены, кое-где даже виднелись ящики с алыми геранями на подоконниках. Настроение у людей на улицах было приподнятым, решительным. Сквозь привычную усталость пробивалась уверенность – перелом наступил, врага гонят обратно, на запад. Из репродукторов все чаще передавали не только сводки о наступлениях, но и бодрые марши, а иногда и довоенные песни.