Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 8)

– Вы там… берегите себя. Письма пишите. Каждую весточку, как молитву, ждём.

– Конечно, тётя Зина, – кивнул Илларион, его суровое лицо смягчилось. – Обо мне не беспокойтесь.

Николай молча жал им руки, крепко-крепко, и в этом рукопожатии было всё: и гордость, и страх, и обещание держать тыл.

– Служить так служить, – сказал он глухо. – Но голова на плечах не для красоты. Поняли?

– Так точно, – так же коротко и понятно ответил Семён, глядя отцу прямо в глаза.

Тася обняла Иллариона, прижавшись лбом к холодной пуговице его шинели.

– Возвращайся, брат, – прошептала она. – Обещай.

– Вернусь, сестрёнка. Обязательно, – он поцеловал её в макушку.

Василий, опираясь на трость, стоял рядом. Он не говорил ничего, только смотрел на братьев с таким восхищением и болью, что слова были не нужны. Они обменялись крепкими, короткими объятиями.

Лена и Артемка, притихшие и серьёзные, просто смотрели, широко раскрыв глаза, стараясь запомнить каждую черту их лиц.

Вот они вышли на лестничную клетку. Повернулись. Улыбнулись через силу.

– Скоро войне конец! – вдруг крикнул Семён, пытаясь внести бодрость. – Фрицу уже капут! Встретимся летом, на Победу!

– Да, да! Летом! – подхватила Зинаида, изо всех сил стараясь улыбаться. – Всем составом! И Алеша с нами будет!

Дверь закрылась. Замок щёлкнул, звук прозвучал как выстрел. В квартире воцарилась оглушительная тишина, ещё более горькая, чем до их приезда.

Все ещё стояли в прихожей, не в силах разойтись. Николай первым тяжко вздохнул и подошёл к окну. Зинаида прислонилась лбом к косяку двери, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Тася обняла её, глядя в одну точку. Она видела тень в глазах Иллариона, когда тот говорил о Ленинграде. Она чувствовала напряжение в плечах Семёна. Они были живы, они были героями, но они унесли с собой часть её души, оставив взамен леденящий страх.

«Лето, – думала Тася, глядя в серое, низкое небо за окном. – Они говорят лето. Наверное, верят в это. Наверное, должны верить».

Они все мечтали об одном чтобы их мальчики, остались живы и здоровы. Чтобы эта проклятая война наконец закончилась, и они все смогли бы собраться за одним столом все до одного. Чтобы больше никогда не слышать этот щелчок замка, запирающего уходящих на фронт.

Они не знали, что война, этот ужас, только-только перешел свою середину. Они не знали, что им предстоит выплакать не один стакан слёз и ждать, ждать, ждать ещё долгих два с половиной года. Они не знали, что «скоро» это страшное, обманчивое слово, которое растянется на сотни окопных дней и ночей, на тысячи вёрст до Берлина.

В тот январский день 1943-го они могли позволить себе только одну мечту самую простую и самую несбыточную. Чтобы их солдаты вернулись домой. Они цеплялись за эту надежду, как утопающий за соломинку, не подозревая, как долго ещё им предстоит продержаться на плаву.

Глава 5: Слёзы в снегах

Январь 1943 года. Москва

Зима вступила в свои полные права, сковав город в ледяные тиски. Воздух был колючим и густым, пахнул печным дымом и морозом, обжигающим легкие. Их просторная трехкомнатная квартира на Автозаводской улице с высокими потолками и видом на заводские корпуса была теплым, уютным убежищем. Но после того, как стих гулкий эхо новогодних голосов, запах махорки и крепких солдатских объятий, в квартире воцарилась тишина, давящая и звенящая. Пустота, оставшаяся после отъезда Семена и Иллариона, была ощутимой, как пятый жилец.

Прошло уже две недели, а ни от Ларика, ни от Семена не пришло ни строчки. И по-прежнему никаких вестей от Алеши. Это молчание висело в доме тяжелым свинцовым облаком. Зинаида, совсем сникла. Ее обычно энергичная, хлопотливая натура куда-то ушла, сменившись апатией. Она могла часами сидеть на кухне, глядя в одну точку, бесцельно перебирая край скатерти. Ее глаза, всегда такие живые, потухли.

– Может, письмо затерялось? – тихо, словно оправдываясь, говорила она за утренним чаем. – Почта сейчас… знаешь, Коля, везде неразбериха.

Николай, погруженный в свои тревожные мысли, лишь хмуро кивал, но все понимали почта, даже с бардаком, работала. Соседи по лестничной клетке получали весточки с фронта. А их почтовый ящик на площадке день за днем оставался пустым. Эта неизвестность разъедала изнутри, была хуже любой, даже самой страшной, определенности.

Тася разрывалась между долгом и семьей. Госпиталь, куда она устроилась медсестрой, стал ее личным фронтом. Воздух здесь, пропитанный запахом йода, хлорки и крови, стоны, приглушенные матерщина сквозь зубы, сосредоточенные лица врачей все это было знакомо и почти привычно. Но за этим стояли отдельные судьбы, каждая с своей болью.

В одной из палат лежал молодой лейтенант, Егор, с ампутированной ногой. Он был замкнут и молчалив, отворачивался к стене, когда Тася приходила делать перевязку. Вчера, сменив бинты, Тася не ушла, а присела на край табуретки.

– У вас есть семья, Егор? – тихо спросила она.

Он резко повернулся, глаза полые.

– Была. Невеста. Теперь… кому я такой сдался? Калекой.

– А она, ваша невеста, она писала?

– Пишет. – Он с силой сжал простыню. – Врет, что ждет. А сама… я знаю, открестится. Не могу я ее такой обузой видеть.

Тася положила руку на его плечи, чувствуя, как он весь напрягся.

– Вы не обуза, – сказала она твердо. – Вы живы. И она, если действительно ждет, ждет именно вас. А не ваши ноги. Дайте ей шанс – это доказать. И себе.

Он не ответил, но, когда она уходила, он уже не смотрел в стену, а задумчиво смотрел в окно, на покрытое инеем стекло.

На другом конце палаты старый, бывалый фельдшер, качая головой, говорил ей:

– Соколова, вы слишком близко к сердцу принимаете. Сгорите на этом. Нам бы их тела лечить, а души… души сами как-нибудь.

Но Тася не могла иначе. Она видела, как после таких, казалось бы, незначительных разговоров, в глазах солдат загоралась искорка не надежды даже, а просто желания бороться дальше.

После смены, перекусив в госпитальной столовой, она отправлялась на Курский вокзал. Это был другой ад не стерильный и организованный, а хаотичный, шумный, пропитанный потом, страхом и тоской. Сюда прибывали эшелоны с эвакуированными. Измученные, оборванные женщины, старики с потухшими глазами, и дети всегда дети, с огромными, испуганными глазами на осунувшихся личиках.

Здесь, в организованном пункте питания, она раздавала миски с жидкой овсяной кашей и кружки с кипятком. Очередь тянулась бесконечно.

– Мамочка, я есть хочу… – плакал маленький мальчик, вцепившись в подол матери.

– Потерпи, сыночек, скоро, скоро нам дадут, – причитала та, пытаясь его успокоить.

Тася, зачерпнув кашу, поставила миску перед мальчиком, а ему в руку сунула кусочек сахара, припрятанный с утра.

– На, солнышко, держи. Это за то, что такой терпеливый.

Мальчик умолк, уставившись на сахар, как на величайшее сокровище. Его мать посмотрела на Тасю с бездонной благодарностью, в которой смешались и слезы, и стыд за свою беспомощность.

Над всем этим хаосом царила санитарка Валентина Александровна – высокая, худая, с вечно напряженным, недовольным лицом. Она металась по пункту, ее резкий голос резал воздух.

– Не толкаться! Я сказала, по очереди! Всем хватит! Ты, девка, чего ребенка вперед проталкиваешь? Все голодные!

Она грубо отодвинула женщину, пытавшуюся пройти с малышом на руках. Тася видела, как та покорно опустила голову.

– Валентина Александровна, – тихо, но настойчиво сказала Тася, подходя. – Она одна с двумя детьми. Давайте я им сейчас.

Санитарка повернулась к ней, ее глаза горели холодным огнем.

– Правила для всех одни, Соколова! Начнем делать исключения – тут давка начнется! И без того бардак!

Но в перерыве Тася видела, как эта же Валентина Александровна, отвернувшись ото всех, в уголке за палаткой, крестилась частым, нервным крестом, шепча что-то беззвучно. Ее худая спина вздрагивала. В этой женщине уживались казарменная жесткость и сломленная, исстрадавшаяся вера.

Помогала им уборщица Ирина Викторовна, невысокая, тучная женщина лет шестидесяти. Она молча, как добрый, неторопливый слон, перемещалась по вокзалу, мыла полы, вытирала лужи, успокаивала расплакавшихся детей, находя у себя в кармане заветный сухарик или морковку.

– Ирина Викторовна, откуда у вас силы берутся? – как-то раз спросила ее Тася, видя, как та утешает старушку, потерявшую в толпе свою котомку.

Уборщица взглянула на нее своими добрыми, усталыми глазами.

– А куда деваться-то, деточка? – вздохнула она. – У меня самой внук на фронте. Может, и ему где-то добрая душа руку помощи подаст. Вот и думаю так.

Однажды к Тасе подошла девочка лет девяти, Катя. Она была одна, в старом, не по росту пальтишке.

– Тетя, а вы не видели моего брата? – спросила она, вглядываясь в лицо Таси. – Он высокий, волосы светлые. Мы в дороге потерялись… Мама в прошлом эшелоне умерла… Она сказала, чтобы мы держались вместе…

Горло Таси сжалось. Она опустилась на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне.

– Как его зовут, твоего брата?

– Витя. Ему шестнадцать.

Тася знала, что шансов почти нет. Но она отвела девочку к Ирине Викторовне.

– Присмотри, пожалуйста. Я спрошу у коменданта.

Она сделала все, что могла, но Витю так и не нашли. Девочку Катю отправили в детский распределитель. Провожая ее, Тася дала ей свой носовой платок и кусочек хлеба.