Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 7)
– Сержант? Просекин!
Ответом был лишь новый визг мин и оглушительные разрывы. Немцы начали атаку. Из-за груды шлака показались фигуры в серых шинелях. Алексей вскинул винтовку, поймал на мушку бегущего автоматчика, выстрелил. Тот упал. Второй выстрел, третий… Но их было слишком много. Огонь усиливался. Пули со свистом впивались в металл позади него, отскакивали с противным звенящим звуком.
Он понял, что оказался в полуокружении. Его позицию прижали к самому станку. Отходить было некуда – позади был только разрушенный пролёт и многоэтажная высота, уже занятая немцами. Ледяной ужас сковал его тело. Он вспомнил мамино лицо, папины сильные руки, смех Ленки… «Нет, только не здесь, только не сейчас…»
Он сделал рывок, пытаясь сменить позицию, и в этот миг почувствовал резкий, обжигающий удар в плечо. Его отбросило назад, он ударился головой о металл. В глазах потемнело. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло, – это сапог немецкого солдата, приближающийся к его голове, и дуло автомата, нацеленное прямо в него. Мысль промелькнула обрывочная, простая и страшная: «Всё…»
Тася, в белом, уже потускневшем от многочисленных стирок халате, заканчивала перевязку молодому солдату с ампутированной рукой. Она закончила курсы медсестёр при госпитале и теперь дни и ночи проводила здесь, среди боли и надежды. Воздух был насыщен запахом йода, хлорки и крови.
– Всё, Петров, держись, – тихо сказала она, улыбаясь уставшими глазами. – Завтра посмотрим.
Парень кивнул, стараясь не смотреть на пустой рукав.
И вдруг мир вокруг Таси поплыл. Гулкие коридоры госпиталя, стоны раненых, скрип колёс каталки – всё это исчезло. Она увидела…
…тьму, прошитую вспышками огня… запах гари и крови, от которого сводит желудок… резкую, обжигающую боль в плече… и самое страшное – дуло автомата, огромное, чёрное, смотрящее прямо на неё… и чувство абсолютной, животной безысходности…
Она резко вскрикнула и отшатнулась, уронив металлический лоток с инструментами. Грохот заставил оглянуться санитаров.
– Соколова, что с вами?
– Ничего… Голова закружилась, – выдавила она, опираясь о стену. Сердце бешено колотилось. Перед глазами всё ещё стояло это лицо – испуганное, юное, её двоюродного брата Алексея. Это было не воспоминание и не мысль. Это было видение. Она чувствовала его боль, его страх.
Поздним вечером возвращаюсь домой дорога была бесконечной. Промозглый ноябрьский ветер пронизывал до костей, но внутренний холод был сильнее. Тася шла по тёмным улицам Автозаводского района, не замечая ни прохожих, ни знакомых огней завода. В ушах стоял тот самый гул, а перед глазами – дуло автомата.
«Как я скажу тёте Зине? Дяде Коле? "У меня было видение, Алеше плохо"? Они подумают, что я сошла с ума от усталости. Или… поверят. И это убьёт их».
Она представила, как зайдёт в их тёплую, светлую квартиру, где пахнет чаем и хлебом. Они будут сидеть за столом – дядя Коля с газетой, тётя Зина с вязанием, Василий, Лена, Артемка…, и она принесёт в этот хрупкий мир свой леденящий ужас.
Она остановилась у подъезда, глядя на освещённые окна квартиры на пятом этаже. В горле стоял ком. Она не могла подняться. Не могла сделать вид, что ничего не произошло. Её дар, эта странная способность, всегда была и благословением, и проклятием. Но сегодня он чувствовался как клеймо, как тяжёлый крест.
«Алеша… Родной мой… Держись. Пожалуйста, держись», – мысленно взмолилась она, сжимая в кармане пальто холодные пальцы.
Она так и не нашла в себе сил сказать им правду в тот вечер. Поднявшись домой, она ответила на вопросы о своём усталом виде стандартным «тяжёлый день в госпитале». Но когда её взгляд встретился с взглядом тёти Зины, полным тихой, постоянной тревоги, Тася поняла ей не нужно ничего говорить. Её страх, её боль за двоюродного брата, витали в воздухе их дома, становясь частью общей, семейной муки ожидания. Война вела свой бой не только за Волгой, но и здесь, в их сердцах.
Прошло несколько недель с момента видения, наступил канун Нового года. Заводской гудок пробил шесть часов, и потемневшие улицы постепенно затихали. В квартире Соколовых царила напряжённая, будничная тишина. Никакой ёлки, никакого обилия угощений. На столе стоял скромный студень, чёрный хлеб и морс из брусники и калины.
Зинаида зажигала на столе две керосиновые лампы, их тёплый свет боролся с мраком за окном.
– Ну, хоть за стол сядем, – без особой радости в голосе произнесла она. – Как-никак, праздник.
Василий, глядя на пламя, мрачно заметил:
– Где-то сейчас никакого праздника нет. Там, под Сталинградом…
– Вася, не надо, – тихо остановила его Тася. Она сидела, сгорбившись, и перебирала бахрому скатерти. Видение с Алексеем не отпускало её, но она хранила свою тайну, боясь увеличить и без того тяжёлое бремя семьи.
Вдруг в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Не звонок, а именно стук – твёрдый, уверенный, мужской.
Все встрепенулись. В такой час?
Николай, нахмурившись, подошёл к двери.
– Кто там?
– По делам завода к товарищу Соколову! – донёсся из-за двери знакомый, но почему-то сиплый и усталый голос.
Николай откинул засов. Дверь распахнулась, и в проёме, засыпанные снежной пылью, стояли они. Два силуэта в заиндевелых шинелях, с вещмешками за спиной. Один высокий и широкоплечий, второй чуть пониже, но такой же подтянутый. Лица их были скрыты в тени, но Зинаида, сидевшая напротив, вдруг резко вскрикнула, вскочила, опрокинув табурет, и рухнула на колени, зажимая рот руками.
– Мама… – тихо сказал один из вошедших, срывающимся голосом. – Папа… Это мы.
И тогда они шагнули в свет ламп. Это были Илларион и Семён. Лица их были исхудавшими, обветренными, с тёмными кругами под глазами, но живые, настоящие, улыбающиеся счастливыми, детскими улыбками.
Наступила секунда оглушительной тишины, которую первым нарушил Николай. Он, не сказав ни слова, сделал два шага и с силой, способной сломать ребро, обнял обоих сразу. По его щекам текли слёзы, которых он не скрывал.
Затем комната взорвалась.
– Ларик! Сёмка! – закричала Лена, первой опомнившись от ступора, и бросилась к ним.
– Братишки! – Василий, забыв про трость, поднялся, пошатнулся, но Семён успел его подхватить в объятия.
Тася, рыдая от счастья и снимая камень с души, обнимала то одного, то другого, не веря своим глазам.
Зинаида не могла вымолвить ни слова. Она только плакала, обнимая их, трогая их лица, шинели, словно проверяя, не призраки ли это.
– Как?! Как вы здесь?! – наконец выдохнул Николай, когда первая буря эмоций немного улеглась.
– Как?! – наконец выдохнул Николай. – Откуда? Ведь фронты…
– Увольнительная, – улыбнулся Семён, снимая шинель. Его лицо, похожее на отца, было усталым, но глаза горели. – На трое суток. Мне – с Воронежского фронта, Ларику – с Северо-Западного. Командиры выбили, сочли, что заслужили.
– На попутках, – перебил его Илларион. – Я от Ленинграда, Сёмка – из-под Воронежа. Встретились вчера на вокзале в Москве, как сговорились!
В квартире поднялась невероятная суета. Зинаида, забыв про всё, бросилась разогревать еду, причитая: «Худые как щепки! Армия вас не кормит что ли?!». Лена и Артемка повисли на братьях, не отпуская их ни на шаг. Николай дрожащими руками налил всем, сто грамм фронтовых.
За столом, тесным и шумным, наконец воцарилось настоящее новогоднее чудо.
– Рассказывайте! – требовал Василий, не отрывая восхищённого взгляда от братьев.
– Что рассказывать? – Илларион помрачнел. – У нас под Ленинградом не продохнуть. Болота, холод. Но мы их держим.
– Мой Т-34 «Грозный». Экипаж отличный. В июле жарко было, фриц рвался к Дону, но мы его тогда отбили хорошо. Сейчас позиционные бои, но видно, что они уже не те, что были. Выдыхаются. – с гордостью вклинился Семён.
Они говорили, перебивая друг друга, а семья слушала, затаив дыхание. Это была не газетная строка, а живая правда войны.
Тася смотрела на них и думала об Алеше. Сердце сжималось от страха, но вид живых, невредимых братьев дарил слабый, но настоящий лучик надежды. Если они смогли выжить в том аду, значит, и Алеша имеет шанс.
Позже, когда все немного успокоились и братья, скинув сапоги, устроились на полу на разостланных одеялах, Илларион посмотрел на дядю.
– Дядь, а как там Леха? От него вести есть?
В комнате снова на мгновение повисла тишина. Николай и Зинаида переглянулись.
– Были, – тихо сказала Зинаида. – Писал… из-под Сталинграда.
По лицам братьев пробежала тень. Они понимали, что означают эти слова лучше кого бы то ни было.
– Ничего, – твёрдо сказал Семён, глядя на потухшее лицо матери. – Крепкий он парень. Наш. Прорвётся.
И в эту новогоднюю ночь, в тёплой московской квартире, где пахло хлебом, махоркой и счастьем долгожданной встречи, все попытались поверить в эти слова. Всего на три дня война отступила от их порога, позволив им снова почувствовать себя просто семьёй.
Три дня пролетели как один миг. Наступило утро отъезда холодное, январское, серое. В квартире пахло хлебом, который Зинаида с вечера пекла им в дорогу, и щемящей грустью.
Все собрались в прихожей, тесной и неуютной внезапно. Семён и Илларион, уже в шинелях, с вещмешками за плечами.
Зинаида, сжав губы, чтобы не расплакаться, поправляла воротник Семёну, потом Иллариону.