Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 6)
Картина, открывшаяся им, была апокалиптической. Небо было серым, низким, затянутым дымом и пеплом, которые медленно опадали на землю, покрывая все тонким, траурным слоем. Солнце просвечивало сквозь эту пелену тусклым багровым шаром. Город был почти не виден в дыму. Воздух жгло гортань.
Их переулок уцелел, но вокруг… Кварталы напротив были превращены в груды черных, дымящихся развалин. От некоторых домов остались только печные трубы, одиноко торчащие из пепла, как надгробные памятники. Стояли скелеты деревьев с обугленными ветвями. Тротуары были усыпаны битым кирпичом и стеклом, которое хрустело под ногами.
Люди на улицах двигались медленно, как лунатики. Их лица были закопчены, глаза пусты и потрясены. Женщина в распахнутом халате сидела на обломке кирпичной стены и беззвучно плакала, покачиваясь. Двое мужчин тащили на носилках что-то тяжелое, накрытое шинелью.
– Господи, Царство Небесное… перекрестилась проходящая мимо старушка, глядя на носилки.
– Весь квартал выгорел, сволочи, безучастно, без злобы, констатировал кто-то. Как теперь жить-то…
– Живы и ладно. Стены наживем, бодро, но с надрывом в голосе сказал другой, пытаясь себя и других подбодрить.
Семья молча брела к своему дому, каждый шаг давался с трудом. Они боялись повернуть за угол. Боялись увидеть на месте их общежития такое же пепелище.
Но их дом стоял. На его стенах были черные подпалины от искр, кое-где обуглились ставни, стекла в окнах выбило взрывной волной. Но он стоял. Целый. Непострадавший среди всеобщего разрушения.
Чудом уцелел.
Зинаида сначала перекрестилась, а потом закрыла лицо руками и разрыдалась теперь уже от облегчения. Николай обнял ее за плечи, его твердые пальцы сжали ее трясущееся тело.
– Ну вот, хрипло произнес он. Дом цел. И мы целы. Прорвемся.
Они вошли внутрь. В комнатах пахло дымом и гарью, повсюду лежала сажа и стекла, с потолка осыпалась штукатурка. Но это был их дом.
Лена первым делом отпустила Рыжика. Кот рванул под кровать, чтобы переждать там последствия потрясения.
Тася, наконец, разжала онемевшие пальцы и поставила рамку на обеденный стол. На ее темном дереве ярко выделялись пятна ее крови.
Она обвела взглядом комнату, увидела испуганное, но живое лицо сестры, усталые лица тети, дяди и брата ощутила под ногами твердый, родной пол. Они были живы. Их дом устоял. А значит, можно будет жить дальше. Она спасла не просто рамку. Она спасла частицу их души, их памяти, которая теперь была нужна, чтобы восстановить все остальное.
Она подошла к окну, глядя на задымленное, израненное, но непокоренное небо Москвы. Ночь закончилась. Начинался новый, трудный день.
Воздух в новой квартире был особенным пахло древесиной от полированного паркета, свежей краской и сквозь приоткрытую форточку доносился знакомый заводской гул. Просторная трёхкомнатная квартира в «инженерном» доме на Автозаводской улице была не просто везением – это была заслуженная высота. Завод ценил своего главного инженера по металлообработке Николая Соколова, и эта квартира с высокими потолками, водопроводом и даже собственной ванной была таким же знаком отличия, как орден.
Николай, стоя у большого окна в гостиной, с удовлетворением смотрел на заводские корпуса.
Василий, осторожно опускаясь в глубокое кресло у окна, поставил рядом свою трость.
– Хорошо тут, – тихо сказал он. – Тихо. И видно далеко. Совсем другой город.
– Тебе нужно спокойствие для восстановления, – твёрдо сказал Николай. – Здесь его и будет.
В комнату влетели Лена с Артемом.
– Папа, а здесь лифт есть! – захлёбываясь от восторга, кричала Лена. – Пятый этаж, и можно не пешком!
– А из моей комнаты весь завод видно! – не отставал Артемка. – Как игрушечный!
Тася, расставляя книги на полках, но где-то в глубине души она чувствовала тревогу.
Жизнь постепенно налаживалась. Николай теперь уходил на завод не затемно, а в восемь утра, возвращался к ужину усталый, но довольный. Зинаида освоила кухню и даже смогла достать настоящий черный чай и сахар. Тася устроилась в госпиталь при заводе.
Василий медленно, но, верно, шёл на поправку. Коридор квартиры позволял ему тренироваться в ходьбе без трости, а вид из окон поднимал настроение.
Их главной связью с войной, помимо писем, было радио современный, тёмно-коричневый аппарат «Рекорд» на комоде в гостиной. Голос Левитана звучал здесь особенно пронзительно на фоне мирного комфорта.
Одно из таких дней солнце заливало светом пол в квартире. Зинаида налила в чашки настоящий чай. Василий читал свежий номер «Правды». Вдруг в дверь позвонили.
Все переглянулись. Звонок в их новую квартире ещё был в новинку. Николай, отложив папку с чертежами, пошёл открывать.
Он вернулся бледный, держа в руках серый и потёртый конверт.
– Зина… – его голос дрогнул. – От Алеши…
Зинаида замерла с чайником в руках. Медленно, будто в тумане, поставила его на стол.
– Коля… Жив?
Он молча протянул ей конверт. Она схватила его, пальцы дрожали. Пробежав глазами несколько строк, она вскрикнула одновременно и счастливо, и истерически.
– Алешенька… Родной мой… Жив…
В комнате воцарилась тишина, которую нарушал только сдавленный плач матери. Тася подхватила выпавший листок и, едва сдерживая дрожь, начала читать вслух:
«Здравствуйте, мои дорогие – мама, папа! Простите за долгое молчание. Не думайте плохого. Со мной всё в порядке, жив, здоров, воюю. После боёв под Москвой нашу часть перебросили, связи не было…»
Зинаида рыдала, прижимая к груди руки. Николай обнял её, и по его обычно сдержанному лицу текли слёзы. Василий, забыв о своей хромоте, резко встал, его лицо исказилось от счастья.
«…Ранен был легко, осколок плечо задел, сейчас уже почти не болит. Товарищи у меня надёжные…»
– Слышишь, Зина? Ранен, но жив! Цел! – громко, с облегчением сказал Николай.
Тася читала дальше, улыбаясь сквозь слёзы. И вдруг её голос оборвался. Она замолчала, взгляд застыл на одной строчке. Улыбка исчезла.
– Тась? – тихо спросил Василий. – Что там?
Она подняла на них глаза, полные ужаса.
– Он… он пишет… – она сглотнула. – «Сейчас держим оборону на подступах к Сталинграду»…
Слово «Сталинград» прозвучало как приговор. Радость, что секунду назад переполняла комнату, была сметена леденящим ужасом. Зинаида замерла, слёзы на её глазах будто превратились в лёд.
– Сталинград… – прошептал Николай, и в его голосе прозвучало отчаяние.
И в этот самый миг, как будто сама судьба решила добить их, из радиоприёмника полился знакомый, металлический голос:
«…Войска Сталинградского фронта ведут ожесточённые оборонительные бои, сдерживая натиск превосходящих сил противника. На подступах к городу идут непрерывные сражения…»
Василий с силой ударил кулаком по стене.
– Чёрт! Почему именно Сталинград? Почему?!
Лена и Артем сидели, не проронив не слово, они понимали, что их брат там, где умирают и чувствовали всеобщий ужас, воцарившийся в комнате.
Николай тяжело подошёл к радиоприёмнику и выключил его. В квартире воцарилась гробовая тишина. Он обернулся к семье, его лицо было жёстким.
– Теперь мы знаем, где он, – сказал он глухо. – И эта война для нас теперь имеет название и адрес.
Самый страшный фронт проходил теперь через их сердца, и имя ему было Сталинград.
Глава 4: Хрупкий лёд надежды
Ноябрь 1942 года, Сталинград
Земля была не землёй, а сплошным месивом из чёрной грязи, осколков, обгорелых брёвен и чего-то ещё, о чём Алексей Соколов, восемнадцати лет от роду, старался не думать. Воздух гудел от сплошного, нескончаемого гула артиллерийской канонады, разрывов бомб, треска пулемётов и предсмертных криков. Он пах гарью, порохом, смертью.
Алексей, худой, с осунувшимся за месяцы боёв лицом, в котором одни только глаза горели лихорадочным блеском, прижался к ржавому корпусу разбитого станка завода «Красный Октябрь». Его рота закрепилась в цеху, вернее, в том, что от него осталось. Сквозь вывороченные стальные балки и проломы в стенах был виден заревами горящий город. Казалось, горит сама Волга.
– Соколов! Живой? – сиплый голос старшего сержанта Просекина донёсся справа.
– Пока да! – крикнул Алексей, перезаряжая свою винтовку. Руки дрожали от усталости и холода. Он видел сегодня слишком многое. Видел, как его товарища, Витьку-сибиряка, прямо на его глазах разорвало снарядом. Видел, как молоденький лейтенант, вчерашний студент, встал во весь рост, чтобы повести их в контратаку, и был скошен пулемётной очередью, даже не успев выстрелить. Видел немецких солдат, серых, как призраки, бегущих через территорию завода, и как они падали под огнём его отделения. Он уже не воспринимал их как людей – только как цели, угрозу.
Внезапно гул сменился нарастающим, пронзительным воем.
– Миномёты! Ложись!
Алексей вжался в липкую, холодную землю. Рядом один за другим вздымались чёрные фонтаны взрывов. Его засыпало комьями мерзлой грязи и осколками кирпича. Звон в ушах стоял оглушительный. Он поднял голову, отплёвываясь. Просекина нигде не было видно.