Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 5)
Прошло еще несколько недель. И в один из вечеров, когда семья сидела за ужином, Василий, отложив одну палку, дошел от своей кровати до стола, опираясь лишь на одну трость. Он был бледен от напряжения, но его глаза горели.
– Вот, – хрипло сказал он, опускаясь на свой стул. – Почти как человек.
Лена расхохоталась сквозь слезы, а Артемка, подбежав, обнял его за ноги.
Местный фельдшер, приходивший на очередной осмотр, лишь развел руками.
– Я вам больше не нужен. Продолжайте в том же духе. Это не чудо, товарищи. Это воля. Ваша общая воля.
И он был прав. Чудо было не в том, что ноги снова начали слушаться. Чудо было в этом доме, в этих людях, которые не сдались, не опустили руки, которые верили и боролись за каждого своего. Василий не просто выздоравливал. Он возвращался к жизни, которую ему подарила его семья. И в их мире, израненном войной, это было самой большой и самой важной победой.
Глава 3: «Огненная ночь»
Ночь с 20 на 21 июня 1942, Москва
Воздух над Замоскворечьем с вечера был густым и тревожным, пахнущим пылью и далекой грозой. Несмотря на плотное затемнение, сквозь которое тоскливо бродили лучи прожекторов, каждый житель московского двора чувствовал, жди беды. Предчувствие висело, как натянутая струна.
В временном доме-общежитие Николая и Зинаиды царило напряженное молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов да скрипом половиц. Двенадцатилетняя Лена, худая, угловатая девочка, не по годам серьезная, нервно теребила бахрому скатерти, а у ее ног свернулся клубком Рыжик, ее кот, единственная радость, оставшаяся от мирного детства.
– Мама, а они сегодня прилетят? – тихо спросила она, глядя на заклеенное крест-накрест окно.
– Не знаю, дочка. Надо быть готовыми ко всему, так же тихо ответила Зинаида, перебирая комод в поисках самого необходимого.
Сигнал воздушной тревоги взвыл внезапно. Где-то вдалеке послышались первые глухие взрывы.
– В бомбоубежище! Быстро! скомандовал Николай. Артем, Лена Рыжика на руки! Бери его крепче, чтобы не испугался и не убежал!
Люди, как тени, начали высыпать из подъездов. Небо на западе уже полыхало багровым заревом.
– Тась, ты куда?! вдруг крикнула Зинаида, видя, что она не идет за ними.
– Я… я не могу! Я забыла там одну вещь! Самую важную! Я мигом!
– С ума сошла! Вернись! рявкнул Николай, но Тася, не слушая, уже рванула назад в переулок.
Воздух свистел и гудел, будто сам стал оружием. Где-то рядом с воем пикирующего бомбардировщика слился истошный, нечеловеческий крик: «Горим Господи, тушите!!!». Запах гари, едкий и удушливый, ударил в ноздри, щипал глаза.
Улица превратилась в кромешный ад. Деревянный дом напротив был объят пламенем от конька крыши до самого фундамента. Из окон валил черный, маслянистый дым, выбиваясь наружу длинными огненными языками.
– Цепь, давайте цепь! От колодца! кричал седой мужчина в распахнутой косоворотке, его лицо, искаженное ужасом, было залито потом и отсвечивало алым от пламени.
– Да поздно уже! Ведер не напасешься! парировал кто-то с повязкой дружинника. Отсекайте соседние дома, ломайте заборы, чтобы огонь не перекинулся!
– Братцы, там люди! В подвале! орал тот же седой мужчина, указывая на груду обломков. Дверь завалена! Не пробить!
Несколько человек бросились к заваленному входу, начали растаскивать горящие бревна, но новый, страшной силы взрыв где-то в соседнем квартале заставил всех пригнуться. С окон ближайшего уцелевшего дома с мелким, как дождь, звоном посыпались стекла.
Тася, прижимаясь к шершавым стенам домов, бежала сквозь этот хаос. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Вот и их дом. На его старую крышу уже сыпались с неба хлопья пепла и искры.
Дверь в их разрушенный дом была наглухо заколочена крест-накрест толстыми досками. Она рванула ее изо всех сил, но крепкая древесина лишь скрипнула, не поддаваясь. Тогда она, озираясь, схватила валявшееся рядом полено и с отчаянной силой, которой сама от себя не ожидала, выбила оставшееся стекло в окне. Ободрав в кровь руки и плечо, вползла внутрь.
Внутри было жарко, как в бане, и невыносимо дымно. Пламя уже лизало противоположную стену, пожирая остатки бабушкиных кружев, которые не успели вынести. Потрескивание огня сливалось с гулом на улице в один сплошной кошмар. Тася, закашлявшись, бросилась на колени к печке, отыскивая на ощупь знакомую щель. Пальцы скользили, не слушались, покрываясь сажей и кровью. Дым ел глаза, слезы текли ручьями, смешиваясь с копотью на щеках.
«Господи, дай сил, дай сил…» – мысленно, как заклинание, повторяла она.
В этот момент с оглушительным грохотом, похожим на взрыв, рухнула часть потолка. Огненная балка, шипя и потрескивая, упала в метре от нее, рассыпав под ноги сноп ослепительных искр. Жар стал невыносимым, стало трудно дышать. Ослепшая, почти задыхаясь, она прижала рамку к груди, словно младенца, и поползла обратно к окну, на ощупь, ориентируясь по полоске чуть более светлого, дымного воздуха.
Вывалилась на улицу, чуть не угодив под ноги людям, тащившим рухнувшую балку, под которой виднелась чья-то неподвижная нога в стоптанном башмаке.
– Девка, ты с ума сошла?! кто-то грубо, до боли схватил ее за плечо. Это был тот самый седой мужчина. Его глаза, широко раскрытые от ужаса и ярости, были всего в сантиметрах от ее лица. Из огня прямо в полымя! Беги отсюда, пока сама не сгорела!
Она что-то промычала, вырвалась и побежала, спотыкаясь, не оглядываясь на крики и вой сирен, на треск пожираемого огнем дерева, на чью-то чудовищную, обжигающую боль, витавшую в воздухе.
Только добежав до своего переулка, она остановилась, оперлась о теплый кирпич забора и зашлась в надрывном, рвущем грудь кашле. Лицо и руки были в саже и запекшейся крови, платье прожжено в нескольких местах. Но она чувствовала под пальцами шершавую, твердую, чуть теплую древесину рамки с фотографией отца и матери. Она была цела.
Она обернулась. Их старый дом, место, где прошло ее детство, где жила душа бабушки, представляла собой гигантский, ревущий костер, освещавший все вокруг зловещим, танцующим светом. В этом свете метались черные фигуры людей, и их отдельные крики уже нельзя было разобрать от единого воя пожара и рёва новой волны самолётов, заходивших на цель.
Она не спасла дом как обещала бабушке год назад. Она не спасла людей в том подвале, чьи крики уже смолкли. Она спасла только память.
Прижав рамку еще крепче, как самое дорогое, что у нее осталось на всем свете, Тася, пошатываясь, побрела к щели, где ее, должно быть, уже с нетерпением и ужасом ждала семья. За спиной оставалось пылающее Замоскворечье, освещавшее своим багровым заревом не только Москву, но и новую, испепеляюще трудную главу ее жизни.
Спуск в бомбоубежище показался ей бесконечным. Ноги были ватными, в ушах стоял оглушительный звон. Когда она, спотыкаясь, появилась в проеме, ее увидели сразу.
– Таська! Господи, жива! – Зинаида вскрикнула и, забыв про все приличия, бросилась к ней, сжимая в объятиях. Где ты пропадала?! Мы думали, все… она не договорила, всхлипывая у Таси на плече.
Николай подошел молча. Лицо его было суровым, как каменная глыба. Он посмотрел на закопченное лицо дочери Леона, на окровавленные руки, сжимающие какой-то старую рамку, и строгость вдруг смягчилась. Он просто тяжело положил руку ей на голову.
– Дура ты, Таська. Бесстрашная дура. Жива и слава Богу.
Лена прижалась к ней, с другой стороны, молча, зарывшись лицом в ее прожженное платье. В ее руках беспокойно мяукал Рыжик.
В убежище было тесно и душно. Воздух был спертым, пах землей, потом и страхом. Под низким сводом тускло горела одна-единственная керосиновая лампа, отбрасывая на стены гигантские, нервные тени. С каждым близким разрывом земля содрогалась, с потолка сыпалась мелкая пыль. Люди вздрагивали, кто-то глухо вскрикивал, дети плакали.
– Горим, братцы, похоже, основательно, хриплым шепотом произнес пожилой мужчина в очках, прижимая к груди потрепанный саквояж. Слышите, как треск идет?
– Сказывали, уже несколько домов объяло, отозвалась женщина, укачивающая ребенка. Фугаска в самый центр квартала угодила.
– Молчать там! резко крикнул боец местной ПВО, стоявший у входа. Панику не разводить!
Тася сидела, прижавшись спиной к прохладной земляной стене, и не могла перестать дрожать. Лена устроилась рядом, положив голову ей на колени. Рыжик, успокоившись, устроился у них на ногах, мурлыча глуховатым, утробным мурлыканием, которое, казалось, было единственным источником покоя в этом аду. Кот тыкался мордой в ладонь Лены, словно пытаясь утешить ее. Эта маленькая сцена, теплое животное, доверчиво прижавшееся к людям, казалась островком нежности посреди всеобщего ужаса.
Ночь тянулась бесконечно. В перерывах между налетами воцарялась звенящая, неестественная тишина, которую нарушал лишь далекий треск пожара и чьи-то сдержанные рыдания. Потом гул возвращался, и все начиналось снова. Тася не сомкнула глаз. Она смотрела на испуганные лица людей, прислушивалась к ровному дыханию уснувшей на ее коленях Лены и думала о том, что там, наверху, пожирает огнем ее прошлое.
Утро пришло не со светом, а с густым, едким запахом гари, который просачивался даже сюда, под землю. Сирена отбоя прозвучала хрипло и устало. Люди начали молча, медленно, будто не веря, подниматься наверх.