Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 4)

Они были дома. Не в чужом общежитии, не в холодных московских стенах, а в месте, где стены помнили их род, где сама земля была пропитана силой предков. Война еще не закончилась, впереди были новые тревоги и потери, но здесь, под старой, надежной крышей, начиналось новое сражение за жизнь Василия. И они будут сражаться все вместе.

Тот вечер был особенным. Несмотря на горечь потерь и тяготы войны, в старом доме под Звенигородом царило ощущение, которого все были лишены долгие месяцы, ощущение семьи. Настоящей, большой, собравшейся под одной крышей, пусть и не в полном составе.

Василия, обложив подушками, усадили в широком, резном кресле у изголовья стола, чтобы он мог видеть всех. За массивным дубовым столом, который помнил еще прадеда Семена, собрались все: Николай и Зинаида, Тася, Лена, Артем, Наталья и Степан. На столе, скромном, но для них богатом, дымилась картошка в мундире, стояла миска с квашеной капустой, лежали ломтики черного, душистого хлеба и кружки с чаем из сушеной малины.

Первое время ели молча, наслаждаясь непривычным покоем и сытостью. Но тишина эта была теплой, не тягостной. Прервала ее Наталья, отложив ложку и обведя всех своим спокойным, немного грустным взглядом.

– Вот сидим мы все здесь, – начала она тихо, – а душа, знаете, по всем углам света рвется. По детям разбросана.

Все посмотрели на нее. Она редко заговаривала о своем, предпочитая слушать.

– От Сашеньки моей на той неделе письмо пришло, – продолжила Наталья. – Пишет, что с Петром и маленьким Мишуткой добрались до Комсомольска-на-Амуре. Там, пишет, тайга да сопки, но люди бодрые, комсомольцы, БАМ строят. Хоть и трудно, но чувствуют, что дело важное делают.

– Молодцы, – кивнул Николай, набивая трубку. – Сибирь, Дальний Восток там страна коваться будет, пока здесь воюют.

– А от Аннушки из Новосибирска весточка была, – снова заговорила Наталья, и в ее голосе послышалась гордость. – Она там с мужем, а сыновья, Иван, Василий и Федор, все на заводе, танки, говорят, собирают. Жены у них там, детишки. Ребята еще до войны успели перебраться, потом и родителей с собой забрали. Теперь они в тылу, как скала.

– И Иришка с Кузбасса писала, – добавил Степан, и на его лицо легла мягкая улыбка. – Близнецы ее, Надя с Володей, тоже не подводят. На металлургическом комбинате. Семьи создали, в цехах день и ночь стоят. «Натка, – пишет, – наши здесь фронту броню куют».

Все слушали, и на душе становилось и светло, и горько одновременно. Семья, как большое дерево, раскидала свои семена по всей необъятной стране. Одни строили новые города в тайге, другие ковали оружие Победы в сибирских и уральских цехах. Они были далеко, но мысленно все были здесь, за этим столом.

И вот в этой паузе, наполненной размышлениями о разбросанной, но не сломленной семье, тихий, сдавленный голос произнес:

– А Лешенька… где мой Лешенька?– тихо, глотая слезы прошептала Зиннаида.

Это сказала Зинаида. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на свои руки, лежавшие на столе. Голос ее дрожал.

Тишина стала густой и тяжелой.

Николай тяжело вздохнул и положил свою большую, исхудавшую руку поверх ее руки.

– Мы все пороги оббили. Все военкоматы. Писал запросы. – Его голос был глухим, усталым до самого дна. – Говорят одно: «Доброволец Соколов Алексей Николаевич направлен в часть…» А в какую сведения утеряны или засекречены. Может… – Он не договорил, не в силах вымолвить страшное слово.

– Шестнадцать лет ему было, – прошептала Зинаида, и по ее лицу покатились беззвучные слезы. – Шестнадцать… Он дату в метрике исправил… Я нашла потом… «Я, мам, не могу тут сидеть, когда немцы под Москвой», – сказал и ушел. И все.

Лена тихо заплакала, прижавшись к Тасе. Тася смотрела на дядю Колю, видела, как он сжимает кулак, пытаясь сдержать отчаяние и гнев. Безысходность. Страшнее смерти на войне была только эта неизвестность.

И тут случилось неожиданное.

Василий, который до этого сидел недвижимо, уставясь в свою тарелку, медленно поднял голову. Его бледное лицо было искажено мукой.

– Я… я мог бы его встретить… – прошептал он так тихо, что слова едва долетели до других. – Если бы не… это… – Он беспомощно мотал головой на свои неподвижные ноги. – Я бы нашел его… Я бы…

Он не смог продолжать. Слезы, первые за все время, что он был здесь, потекли по его щекам. Тихие, горькие, полные отчаяния и стыда за свою беспомощность.

Этот детский, беспомощный порыв брата растрогал всех до слез. Тетя Наталья встала, подошла к нему и, как маленькому, прижала его голову к своему плечу.

– Не терзай себя, сынок, не терзай, – зашептала она. – Ты свой долг выполнил. Спину за брата подставил. А Лешенька… он жив. Я чувствую. Он сильный, как и все наши. Он вернется. Должен вернуться.

Все молча сидели, объединенные общей болью и общей надеждой. Горе от неизвестности об Алеши смешалось с гордостью за других детей, с теплом от того, что Василий был с ними, жив, и с тихой, несгибаемой верой, которую хранил этот старый дом.

Тася смотрела на пламя лампады, теплившееся в красном углу перед ликом Спаса. Она мысленно повторяла слова тети Наташи: «Он вернется». И добавляла свою, выстраданную в подвалах и бомбежках клятву: «А мы будем ждать. Все вместе. Мы – семья. И пока этот дом стоит, и пока этот стол собирает нас вместе, мы будем ждать и надеяться».

Прошло несколько недель с того момента, дом под Звенигородом, казалось, впитал в себя все солнце и все соки пробудившейся земли. И вместе с природой пробуждалась к жизни надежда.

Василий изменился до неузнаваемости. Щеки его заполнились, загорели на весеннем солнце, а в карих глазах, наконец, угасла тень отрешенности и боли, сменившись спокойной, хоть и все еще усталой, ясностью. Он по-прежнему не вставал, но уже уверенно сидел подолгу, мог сам есть, читать книги, которые ему приносили, и даже помогал тете Наташе чистить картошку, ловко орудуя руками.

Степан, видя его прогресс, в один прекрасный день вкатил в сени самодельную, но удивительно прочную и маневренную коляску, собранную из старых колес от тачки и крепких досок.

– Вот, парень, – сказал он, сметая со лба пот. – Тебе теперь и «выездная» появилась. Будешь по хозяйству мне помощником, на свежем воздухе.

С этого дня жизнь Василия обрела новое измерение. Он сам мог выкатываться на крыльцо, греться на солнышке, наблюдать, как Лена и Артемка гоняют кур, или катиться к огороду, где тетя Зина и тетя Наташа возились с грядками. Он снова стал частью этого живого, шумного мира, а не его отстраненным наблюдателем из окна горницы.

И вот в один из таких ясных, теплых дней, когда Василий, сидя в коляске у порога, пытался починить сломавшуюся деревянную ложку Артемки, случилось невероятное.

Из сеней донесся не крик, не стон, а какой-то сдавленный, удивленный возглас, который тут же перерос в громкий, почти детский вопль:

– А-а-а!

Первой примчалась Тася, выбежавшая из дома с мокрыми от полоскания белья руками. За ней, сломя голову, слетела с лестницы Лена, а с огорода, побросав тяпки, прибежали тетки.

Картина, открывшаяся им, заставила сердца замереть. Василий сидел в коляске, его лицо было искажено гримасой не то ужаса, не то от изумления. Он смотрел вниз, на свои ноги. А они… они двигались. Сначала это было едва заметное, судорожное подергивание стопы правой ноги. Потом левая нога медленно, преодолевая невидимое сопротивление, согнулась в колене и тут же резко выпрямилась, ударив по подставке коляски.

– Вася! – вскрикнула Тася, падая перед ним на колени. – Ты… ты чувствуешь?

Он не мог говорить, лишь кивал, захлебываясь слезами и смехом, не отрывая взгляда от своих ног, которые, будто проснувшись от долгой спячки, начинали жить своей собственной, невероятной жизнью.

Весть мгновенно облетела весь дом. Вечером, когда вернулись Степан и Николай, все только и говорили об этом. На следующий день Наталья уговорила прийти местного фельдшера, старого, опытного Ивана Петровича, который обслуживал все окрестные деревни.

Врач, тщательный и неторопливый, долго осматривал Василия, простукивал молоточком, заставлял его пытаться двигать пальцами ног, поднимать колени.

– Гм… – произнес он наконец, откладывая инструменты. – Интересный случай. Очень интересный.

Все замерли в ожидании.

– Я так полагаю, – продолжал Иван Петрович, снимая очки и протирая их, – что в госпитале вам поставили ошибочный диагноз. Перелома позвоночника, судя по всему, не было. Была тяжелейшая контузия спинного мозга. Случается. Отек, ушиб… все это приводило к параличу. Но организм, особенно молодой, вещь удивительная. Отек потихоньку спал, поврежденные нервы стали восстанавливаться. А тут еще и ваша домашняя обстановка, покой, хорошее питание… Все это сыграло свою роль.

В комнате повисла тишина, а потом ее разорвал счастливый, надрывный вздох Зинаиды. Она расплакалась, но теперь это были слезы безграничного, оглушительного счастья.

– Значит… он сможет ходить? – тихо, боясь сглазить, спросил Николай.

– Уже может, – улыбнулся фельдшер. – Судя по тому, что я вижу, процесс пошел. Теперь главное не торопить события, но и не залеживаться. Начнем потихоньку разрабатывать ноги. Вам, молодой человек, предстоит заново учиться ходить.

С этого дня в доме началась новая жизнь, полная упорного труда и маленьких, но таких важных побед. Сначала Василий, опираясь на Тасю и Степана, учился просто стоять, держась за спинку кровати. Потом, с помощью двух палок, сделал свои первые, неуверенные шаги по комнате. Он падал, стискивал зубы от боли, но его поднимали, подбадривали, и он снова пытался.