Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 3)

Не думая о собственной усталости, Семен спрыгнул с брони и побежал к ближайшей группе раненых. Он подхватил под руку бойца с перевязанной головой, который, хромая, пытался добраться до укрытия. Потом помог вытащить из глубокой воронки двоих одного несли на плащ-палатке, второй мог передвигаться сам.

Он работал на автомате, не глядя на лица, видя лишь кровь, грязь и боль. Таскал одного за другим, указывая санитарам направление, куда нести тяжелораненых. Его могучая танкистская сила была сейчас как никогда кстати.

И вот, пробираясь к очередной группе окопов на самом краю поля, туда, где еще час назад кипел самый ожесточенный бой, он увидел глубокую, простреленную воронку. В ней копошились несколько бойцов, пытаясь помочь тем, кто был внутри.

– Там наши, – крикнул ему один из них, пехотинец с обмороженным лицом.

Семен подбежал к краю. И его взгляд упал на лицо человека, которого санитары как раз начали вытаскивать. Загорелое, с резкими чертами, в грязи и крови, но до боли знакомое. Ларик!

– Ларик! – закричал Семен, спрыгнув в окоп. – Брат!

Он упал на колени рядом с ним. Илларион был без сознания, его грудь едва заметно дышала. Лицо было бледным, но живым. Семен судорожно нащупал пульс на запястье слабый, но он был.

– Жив! – обернулся он к санитарам. – Жив, тащите скорее!

Двое бойцов аккуратно подхватили Иллариона и понесли к ждущим носилкам. Семен, уже готовый выбраться следом, скользнул взглядом на дно воронки, туда, где только что лежал брат.

И мир перевернулся.

Под тем местом, где лежал Илларион, виднелась вторая фигура. Худая, почти мальчишеская, в разорванном маскхалате. Лицо было страшно бледным, почти фарфоровым, и неестественно запрокинуто. Одна рука была вывернута под невозможным углом. Это был Вася.

– Вася… – прошептал Семен, и у него перехватило дыхание. – Вася!

Он скатился вниз, к брату, но не решался до него дотронуться. Голова была запрокинута так, что это могло означать травму позвоночника. Семен, прошедший краткий курс медицинской подготовки, помнил одно неверное движение…

– Санитара! – закричал он, и его голос сорвался в истерический визг. – Санитара! Срочно! Здесь еще один! Брат мой!

Он боялся даже проверить пульс, боялся, что не почувствует его. Но, собрав всю волю, осторожно, двумя пальцами, прикоснулся к шее брата. Кожа была ледяной. Секунда, другая… и он почувствовал его. Слабый, едва уловимый, но стук. Как тончайшая нить, соединяющая его брата с жизнью.

– Жив… – всхлипнул Семен, и слезы, которых он не чувствовал, потекли по его грязным щекам. – Жив, ты слышишь, жив!

В это время в окоп спустились двое санитаров с носилками. Один из них, пожилой бывалый фельдшер, быстро, но бережно осмотрел Василия.

– Жив, – коротко подтвердил он, и в его глазах Семен прочитал и надежду, и тревогу. – Но сильно ранен. Шок, вероятно, переломы. Требуется срочная эвакуация.

Они работали быстро и слаженно. Аккуратно подвели носилки под тело Василия, зафиксировали голову валиком из шинели. Семен, не в силах помочь, стоял рядом, сжимая кулаки до боли, глотая слезы.

Когда носилки с Василием понесли в тыл, к санитарной палатке, Семен выбрался из окопа и посмотрел им вслед. Двух его братьев, которых он не видел месяцы, которых война разбросала по разным фронтам, он нашел здесь, на этом проклятом поле. Одного без сознания, но живого. Другого на волоске от смерти.

Глава 2: Дом, где лечат раны

Москва, апрель 1942 года.

Зима отступила, обнажив городские раны. Из-под грязного, подтаявшего снега проступали щели воронок, почерневшие руины зданий, но в воздухе уже витало упрямое, победоносное дыхание весны. Пахло талой водой, влажной землей и надеждой. Москва выстояла.

Семья Соколовых ютилась в одной комнате большого общежития, куда их определили после того, как их дом на Садовнической был разрушен. Комната была проходной, с одним заклеенным крест-накрест окном, но для них, переживших страшную зиму в бомбоубежищах, она казалась дворцом. Тася, стоя у этого окна и глядя на просыпающиеся почки на единственном уцелевшем во дворе клене, дала себе тихую, но железную клятву: «Я восстановлю наш дом. Каким бы ни был путь. Я верну нам наши стены».

Как будто в ответ на ее мысли, в то утро почтальон, сухощавый старичок в прожженной шинели, вручил ей треугольник. Письмо от Семена.

Сердце заколотилось. Она развернула его дрожащими пальцами, собрав вокруг себя всех. Даже Артем притих, чувствуя всеобщее напряжение.

«Здравствуйте, мама и папа! – писал Семен своим размашистым, уверенным почерком. – Сообщаю, что жив, здоров и воюю на совесть. Наша часть сейчас на переформировании, так что выдалась минута передохнуть и написать…».

Далее он описывал быт, шутил, стараясь, как мог, подбодрить их. А потом слова потекли медленнее, будто перо стало тяжелым.

«…Встретил я наших братьев. Случилось это под Звенигородом, в конце ноября. Илларион цел, отделался контузией и ранением в руку. Сейчас его дивизия стоит на защите под Кубинкой, пишет, что дерутся крепко. А вот с Василием…».

Тася, читая вслух, почувствовала, как у нее перехватывает горло. Лена тихо ахнула, а тетя Зина перекрестилась.

«…Вася был тяжело ранен. Я сам нашел его на поле боя. Он… он прикрыл Иллариона. Вытащили мы его, жив, но ранение серьезное. Отправили в госпиталь. У меня нет точных сведений, где он сейчас. Узнавайте через военкомат, родные. Найдите его. Он нуждается в вас».

В комнате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь сдержанными всхлипываниями тети Зины.

– Найдем, – хрипло сказал дядя Коля, вставая. Его лицо было суровым. – Сейчас же пойду в военкомат. Тасенька, со мной.

Дорога до военкомата была долгой и молчаливой. Очередь, справки, бесконечные коридоры. Но дядя Коля, с его упрямой настойчивостью и фронтовыми медалями, смог пробить стену бюрократии. Через несколько часов они держали в руках справку: «Красноармеец Соколов Василий Леонидович находится на излечении в эвакогоспитале №».

Не откладывая, на следующий день они поехали.

Госпиталь размещался в здании бывшей школы. Воздух был пропитан запахом карболки, лекарств и тихой, смиренной боли. Медсестра, худая, с тенью усталости в глазах, провела их по длинному коридору, уставленными койками.

– Он… он в палате для тяжелых, – тихо сказала она, останавливаясь у двери. – Готовьтесь… Он не ходит.

Сердце Таси упало. Она вошла первой.

Василий лежал у окна, залитый весенним солнцем. Он был страшно худ, щеки ввалились, а глаза, смотрели в потолок пусто и отрешенно. Он не двигался, лишь его пальцы медленно перебирали край одеяла.

– Вася… – прошептала Тася, подходя к кровати.

Он медленно, с трудом перевел на нее взгляд. Узнал. В его глазах мелькнула искорка, губы дрогнули в подобии улыбки.

– Тасенька… – его голос был слабым, сиплым шепотом. – Дядя Коля…

Они не могли говорить. Слова застревали в горле. Они просто держали его руки, гладили по исхудавшим плечам.

Позже с ними поговорил главный врач, пожилой, усталый человек в очках.

–Повреждение позвоночника, – говорил он, глядя куда-то мимо них. – Сделали все, что могли. Он будет комиссован. Ему нужен покой, уход. Хорошее питание, если это возможно. Домашняя обстановка… – Врач посмотрел прямо на Тасю и Николая. – Через неделю можете его забирать.

Дорога назад в Москву была молчаливой и горькой.

Но в этой горечи родилось решение. В тот же вечер, собравшись в своей комнате в общежитии, Тася сказала твердо, без тени сомнения:

– Мы забираем Васю не сюда. Мы везем его в деревню, к тете Наташе. Там воздух, там тишина. Там наш дом. Наш настоящий дом.

Дядя Коля молча кивнул. Тетя Зина, плача, обняла Тасю. Они все понимали. Город, с его бомбежками, теснотой и голодом, был не для выздоровления.

Через неделю они снова приехали в госпиталь, теперь уже всей семьей с узелками, с теплыми вещами, с Леной и Артемом. Выписка была недолгой. Василия, закутанного в одеяла, осторожно, перенесли на руках в грузовик, который дядя Коля каким-то чудом раздобыл на день.

Дорога в деревню под Звенигородом была тряской, но Василий, казалось, не замечал неудобств. Он смотрел в окно на просыпающиеся поля, на первые цветы мать-и-мачехи у дороги, и в его глазах, таких пустых еще неделю назад, появился слабый, но живой интерес.

И вот, наконец, знакомый пригорок. И на нем тот самый, крепкий, двухэтажный дом с резными наличниками, пахнущий дымком и прошлым.

Тетя Наташа и дядя Степан уже ждали их на крыльце. Увидев носилки, на которых несли Василия, тетя Наташа всплеснула руками, и по ее лицу покатились слезы, но не отчаяния, а от готовности принять, помочь, спасти.

– Родной мой, – прошептала она, наклоняясь к Васе и целуя его в лоб. – Все, ты дома. Теперь мы тебя выходим.

Его уложили в горнице, на большой кровати у печки, где когда-то спал его дед, Илларион. Воздух здесь был другим не больничным, а живым, пахнущим старым деревом, сушеными травами и хлебом.

Тася стояла на пороге и смотрела, как тетя Зина поправляет Васе подушку, как Лена несет ему чашку теплого молока, как дядя Коля и дядя Степан тихо о чем-то говорят у печки.

В этот момент Василий медленно повернул голову и посмотрел прямо на Тасю. И в его взгляде она прочитала не боль и не отчаяние, а тихую, бездонную благодарность и, возможно, впервые за долгие месяцы покой.