Альбина Емцева – Куда ведёт запах свободы (страница 9)

Она встала, подошла к окну и отдёрнула штору.

За окном была река. Широкая, серая, спокойная. По ней плыли корабли не спеша, с достоинством. На том берегу возвышались величественные здания с башенками и шпилями, похожие на дворцы из старых открыток. А прямо перед окном, на набережной, суетились чайки и редкие прохожие в тёплых куртках, закутанные в шарфы.

Декабрьский Ливерпуль дышал холодом и солью.

Вайолет смотрела на этот пейзаж и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Вчерашняя боль никуда не делась, она лежала где-то в груди тяжёлым камнем, но здесь, у этого окна, с этим видом, с этим серым небом, камень казался чуть легче.

— Ну здравствуй, Ливерпуль, — сказала она пустой комнате. — Похоже, мне есть что тебе рассказать.

Она приняла душ дольше обычного. Стояла под горячими струями, пока вода не начала остывать, и смотрела, как пар заволакивает кафель. Мысли в голове были тяжёлыми, вязкими, но постепенно, капля за каплей, они начали обретать форму.

Вытираясь полотенцем, она посмотрела на свою сумку. Там, в боковом кармане, лежало то, что она брала с собой всегда, куда бы ни ехала. Даже когда не планировала фотографировать. Просто на всякий случай.

Профессиональный фотоаппарат. Canon EOS R5 с объективом 24-70 mm. Её мечта, которую она купила год назад и почти не пользовалась. Потому что всегда была занята. Потому что работа, встречи, Дэвид, друзья на фотографию времени не оставалось.

Она купила его в приступе ностальгии по юности, когда в шестнадцать лет мечтала стать фотографом. Мать тогда сказала: «Фотографом? Ты с ума сошла? Это не профессия. Иди учиться на нормальную специальность, чтобы деньги зарабатывать». И Вайолет пошла. На финансы, на менеджмент, на карьеру. А мечту засунула в самый дальний ящик и закрыла на ключ.

Теперь фотоаппарат лежал в сумке и ждал.

Вайолет достала его, повертела в руках. Тяжёлый, холодный, красивый.

— Сегодня ты поработаешь, — сказала она ему. — Сегодня мы идём гулять.

Она оделась тепло: джинсы, свитер крупной вязки, тёплая куртка, шарф, который купила когда-то в магазине на выезде, просто потому что понравился цвет. Волосы собрала в небрежный пучок, на лицо — минимум косметики. Только крем и чуть-чуть тонального, чтобы скрыть синяки под глазами.

В зеркале отражалась другая Вайолет. Не та, что стояла на сцене перед туристами людьми. Не та, что ужинала в дорогих ресторанах и носила костюмы за тысячу евро. А та, давняя, шестнадцатилетняя, которая хотела снимать мир.

— Привет, — сказала она своему отражению. — Давно не виделись.

Отражение улыбнулось. Почти счастливо.

Она вышла из отеля ровно в девять утра.

Ливерпуль встретил её ветром.

Он дул с реки, пронизывающий, декабрьский, но не злой. В нём чувствовалась соль, вода, дальние страны. Вайолет подняла воротник куртки, поправила шарф и пошла в сторону набережной, куда вели указатели.

Отель оказался прямо в центре. Она вышла на Пир-Хед широкую набережную, с которой открывался вид на реку Мерси. И замерла.

Это было красиво.

Не той стерильной красотой глянцевых журналов, к которой она привыкла. А другой живой, дышащей, настоящей. Серое декабрьское небо, серая вода, белые чайки, чёрные корабли. И на том берегу три знаменитых здания, которые она видела на миллионе фотографий, но никогда не думала, что увидит вживую.

Royal Liver Building с его двумя башенками и мифическими птицами наверху. Купол портового здания. Часы, которые показывали без четверти десять.

Вайолет достала фотоаппарат, включила, настроила. Ручной режим, диафрагма, выдержка пальцы вспоминали то, чему учили двадцать лет назад на курсах, куда она ходила тайком от матери.

Первый кадр река. Второй корабль, медленно плывущий к морю. Третий чайка, застывшая в воздухе, как нарисованная.

Вайолет снимала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

— Хороший свет сегодня, — раздалось за спиной. — Для декабря редкость.

Она обернулась. Рядом стоял мужчина лет шестидесяти, с такой же фотокамерой на шее, только старой, плёночной, и с огромным рюкзаком за плечами. Седая борода, веснушки на лысеющей голове, добрые глаза. Изо рта шёл пар утро было морозным.

— Да, — согласилась Вайолет. — Необычный. Серый, но мягкий.

— Серый — это наш фирменный, — улыбнулся мужчина. — Ливерпульский свет. Все фотографы мира приезжают его ловить. Вы откуда?

— Из Дублина.

— О, Ирландия! — он просиял. — Я там был два раза. Красиво. Но у нас лучше. — Он подмигнул. — Шучу. У вас свой свет, у нас свой. Я Том.

— Вайолет.

— Очень приятно, Вайолет. Вы в первый раз в Ливерпуле?

— В первый. Вчера прилетела. Должна была быть на конференции, а оказалась здесь.

Том рассмеялся.

— Бывает. Иногда судьба заносит туда, где нам нужнее всего. Ливерпуль просто так не притягивает. Он притягивает тех, кому нужно что-то понять.

Вайолет посмотрела на него с интересом.

— Вы философ?

— Я таксист на пенсии, — улыбнулся Том. — А философия она от безделья. Сидишь дома, смотришь на реку и думаешь. А потом идёшь на набережную с камерой и снимаешь свои мысли. Хотите, покажу город? Я всё равно гуляю. Заодно расскажу, что к чему.

Вайолет секунду поколебалась. Потом кивнула.

— Хочу. Спасибо.

Они пошли вдоль набережной. Том показывал и рассказывал:

— Смотрите направо. Видите три здания? Это наша знаменитая троица: Ливерпуль, порт и церковь. Слева портовое здание, такое большое, с колоннами. В центре Ливер-билдинг, наша гордость. Видите птиц на башнях? Легенда такая: если они улетят, город рухнет. Но они не улетают, стоят уже сто лет. Как и мы. А справа церковь Святого Николая, наша морская церковь.

Вайолет снимала. Кадр за кадром. Том терпеливо ждал.

— А это что за здание? — спросила она, показывая на огромное строение в викторианском стиле дальше по набережной.

— Это музей «Битлз». Обязательно сходите. Там вся история, как четыре парня из нашего города изменили мир. Им даже памятник поставили вон там, у реки.

Они дошли до причала, где стояли паромы. Над водой стелился лёгкий туман, делая очертания кораблей призрачными.

— Хотите прокатиться? — спросил Том. — Паром через Мерси — это наша классика. Заодно увидите город с воды. В декабре особенно красиво.

— А вы со мной?

— Я уже сто раз катался. Но сегодня могу и в сто первый. Погода хорошая, морозно, но ясно. Для декабря это подарок.

Они купили билеты и поднялись на паром. Вайолет встала у борта, ветер трепал волосы, холод пробирался под куртку, но она не пряталась. Она смотрела, как город удаляется, становится маленьким, игрушечным, а потом снова приближается. Туман играл с огнями, превращая набережную в мираж.

— Знаете, — сказал Том, стоя рядом, я сюда каждый день хожу. На паром или просто на набережную. Тридцать лет. И каждый раз вижу что-то новое.

— Не надоедает?

— А жизнь не надоедает? — он усмехнулся. — Вы вот снимаете. Думаете, зачем? Чтобы запомнить. Чтобы остановить момент. А я смотрю. Тоже чтобы запомнить. Только глазами.

Вайолет улыбнулась. Впервые за долгое время искренне.

— Вы мудрый человек, Том.

— Я старый человек, — поправил он. — Это не одно и то же. Мудрость приходит не с возрастом, а с опытом. А опыт это когда тебя жизнь била и била, а ты всё равно встаёшь и идёшь дальше. У вас был опыт?

— Был, — тихо сказала Вайолет. — Вчера.

Том посмотрел на неё внимательно, но не стал расспрашивать. Просто кивнул.

— Хотите расскажу одну историю? — спросил он.

— Да.

— У меня была жена. Третья. Я думал, она та, с кем я состарюсь. Мы вместе пятнадцать лет. А потом она заболела. И два года я за ней ухаживал, пока она не ушла. Я думал, что после неё уже ничего не будет. Что жизнь кончилась. А потом понял: жизнь не кончается, пока ты сам не решишь, что она кончилась. Она просто меняется. И люди в ней появляются разные. Но главное не они. Главное вы. Что вы чувствуете, когда остаётесь одна? Страх? Пустоту? Или покой?

— Я не знаю, — честно ответила Вайолет. — Я редко остаюсь одна. Всё время бегу куда-то.

— Вот, — Том поднял палец. — Это и есть проблема. Вы бежите. От себя, от тишины, от того, что внутри. А человек, который бежит, лёгкая добыча. Его легко догнать и легко использовать. Потому что он сам себя не слышит. Ему нужен кто-то снаружи, чтобы сказать, какой он. А внутри пусто.