Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 27)

— Да ничего плохого там не происходило! Про какую ученицу вы говорите? Мы возвращались все очищенные, счастливые.

— Ясно, от учителя Лаптева мы правды не узнаем! Предлагаю,— это чей-то незнакомый голос, визгливый, сверлящий,— предлагаю послушать одного из участников, надежного, за которого администрация может поручиться!

Ну нет, Андрея Андреевича в обиду не дадим! Ему не верить, так кому же тогда? Он там один против всех. Даже Анна Семеновна не поддержала... Саше приходит в голову блестящая идея! Пусть они не воображают, что Лаптев одинок и беззащитен...

Из учительской выбегает Анна Семеновна с перекошенным лицом, наталкивается на Сашу, даже не оценивает, что он не на занятиях.

— Какой у вас урок, Шубин?

— Физика.

— Прокопович в классе?

— Где же ему быть!

Она не замечает дерзости, убегает. Теперь — время! Саша идет в кабинет литературы. Достает из шкафа кисть и банку с краской. Лихорадочно ищет лист ватмана, который должен же где-то здесь валяться! Ватмана нет, нет даже захудалой таблицы, на обороте которой можно было бы написать. И Сашу осеняет. Да, это еще лучше. Это будет убедительно! И надолго! Пробует писать на двери... Приходится снять дверь с петель и положить на пол. Готово! А что, если дверь — туда? Как плакат!

Когда Саша вернулся к учительской, из-за двери доносился бесстрастный, ровный голос Юры Прокоповича.

Саша не сразу понял, о чем говорит Юра: не все слова можно было разобрать. О подготовке Пушкинского праздника, о репетициях... Избранные... Какие избранные, о чем он? Репетиции мешали занятиям... Для среднего ученика — лишняя нагрузка. Такие, как Толик и Женя, вообще не привлекались... Как он может? Он же знает, как было с Толиком! О выезде за город... Ну, ну, что он скажет? Учитель обставил все очень таинственно, не позволил рассказывать посторонним... Начальственный голос: «Кто же это посторонний?» — «Посторонние — ученики других классов». Голос начальника: «Пушкинская секта! Кровью не заставляли расписываться?» — «Нет, не заставляли».— «Теперь, пожалуйста, о ночном бдении, поподробнее...»

Сашу стала бить дрожь, неудержимая, неукротимая.

Юра кратко рассказывает о чтении стихов и подробно о том, в каком виде застал Толика и Женьку, что от них разило спиртным. Голос начальника: «Учитель не проверял, что за бутылки везут с собой ученики?» — «Нет, не проверял». Незнакомый визгливый голос: «Отвечай конкретно, кто пытался насиловать Илонину?» Юра отвечает без промедления, словно заранее подготовившись: «Они!» Нет, своими глазами он не видел, но не сомневается. Заметил, что Илонина исчезла. Через некоторое время один из учеников привел ее из леса, как раз оттуда, где были Толик и Женька. Он наблюдал, как она обошла поляну, чтобы вернуться с другой стороны. Голос начальника: «Значит, существует ученик, который все видел?» Теперь Юра отвечает не так быстро: «Существует».— «Кто?» Юра медлит... «Шубин Саша». Голос начальника: «Постой, постой! Не тот ли, кого ты вытаскивал из отстающих, кто тогда в зале стоял рядом с тобой?» Юры не слышно, видимо он кивнул. Голос начальника: «И этот Шубин все знал и никому ничего не сказал!» Незнакомый голос: «Вполне возможно, что этот Шубин сам участвовал в этом?» Юра, еле слышно: «Меня там не было...»

До него доносились голоса директрисы, начальника, завуча, долгая взволнованная речь Анны Семеновны, голоса других учителей — Саша уже ничего не понимал. Он ждал.

И дверь отворилась. Юра! Увидел Сашу, отшатнулся.

Саша успел заметить на бледном лице дрожащие губы и испуганно расширившиеся глаза за стеклами очков. Очки отлетели. Оба свалились, покатились... Стены, пол, потолок — все завертелось, пелена застлала глаза.

Чьи-то руки хватали, растаскивали, держали...

Вокруг Юры хлопотали учителя, кто-то платком вытирал ему лицо. Он тяжело, прерывисто дышал, хватая воздух...

Саша в тисках. При каждом рывке тиски сжимались крепче, и голос Вячеслава Игнатьевича тихо журчал, обдавая теплым дыханием затылок:

— Спокойно, Шубин, спокойно, все прошло, ты ему всыпал, довольно... довольно...

Саша, боясь разрыдаться, резко от всех отвернулся и ушел. Никто его не задерживал. Лишь услышал напоследок голос начальника:

— Ты, Прокопович, пострадал за правдивость и порядочность!

Саша сбежал вниз и захлопнул дверь родной школы.

А там, наверху, только сейчас заметили прислоненную к стене дверь с табличкой «Кабинет литературы» и с ярко красной надписью: «Андрей Андреевич, мы вас любим! 8 «Б».

Начальник обернул к директрисе потемневшее лицо.

— Поздравляю, приехали!

38.

Анна Семеновна вернулась в опустевшую учительскую — побыть одной хоть недолго, хоть минуту. В дальнем углу сидел Лаптев, смотрел не нее и беззвучно шевелил губами.

Она подошла поближе:

— Вы мне, Андрей Андреевич?

— Они смотрели... мне в глаза... слушали стихи... и пили водку! И смеялись... не надо мной... над человеческими страданиями... над жизнью... над искусством!

— Вот вы о чем! Не переживайте так, Андрей Андреевич!

— Красота спасет мир? Утопия... мираж... Добро, в конце концов, торжествует? Может быть, в историческом плане... А в жизни конкретных людей? Неужели так будет всегда — торжествует злой, пошлый, циничный? Ах, Анна Семеновна, нехорошо мне, как нехорошо...

Он говорил все тише, голова его все ниже клонилась к столу. Анне Семеновне сделалось страшно. Она бросилась к нему и едва успела подставить руки, иначе он ударился бы головой. Стала звать на помощь. Кто-то вбежал. Кто-то подал стакан воды. Кто-то кричал в телефонную трубку, вызывая «скорую»: человек умирает... Лаптева уложили тут же на стульях.

Когда в учительскую вошла женщина-врач, он уже пришел в себя, виновато глядел на толпившихся вокруг и пытался объясниться.

— Помолчи, Цицерон! — прикрикнула директриса.— И с чего всполошился? Никакой трагедии! Мало ли обалдуев — из-за каждого в обморок падать? Поедешь домой, отоспишься.

Но врач сказала, что домой он не поедет, а поедет в больницу, потому что у него, по всей видимости, инфаркт.

Лечь на носилки он категорически отказался, и его вывели в коридор под руки. Он увидел дверь с красной надписью, о которой все в суматохе забыли.

— Какие дураки! — прошептал он, и лицо его осветилось.

Директриса проводила его до машины и, когда «скорая» отъехала, грозно приказала завхозу, следовавшему за ней, как тень:

— Что смотришь? Дверь отмой и повесь на место. Чтоб через час и следа не было!

39.

В этот вечер Анна Семеновна долго не могла уснуть. Было тревожно и, как никогда, одиноко. Остро захотелось, чтоб рядом был живой человек — не телевизор! — чтоб можно было просто поговорить, слушать теплый, не вообще, а именно к ней обращенный, голос, а в это время думать о своем, думать, пока смутное не прояснится. Но человека не было. А были книги. Стопка книг на тумбочке. Сколько раз листала она эти страницы, ища ответа! Нашла? Вы, великие моралисты прошлого, неужели все, вами выстраданное, сегодня уже бесполезно?

Анна Семеновна в которой раз перевернула и взбила подушку. Не спалось. Мысли текли, путались... И не к кому обратиться, кроме вас, закованных в свои тяжелые переплеты...

Она включила свет. Из пухлого зеленого тома выглянуло бледное лицо — втянутые щеки, утиный нос, тонкие губы змеятся в саркастической улыбке. «Конечно,— говорит он,— не во всех случаях следует слушаться стариков. Старость — не всегда мудрость. Примета стариков — борода, общая, впрочем, с козлами. Мой друг сэр Томас очень смеялся над этой шуткой. Но если серьезно, кое в чем мы разбирались. Например, в воспитании юных оболтусов. Я долгое время этим кормился. Что делать, студент всегда голоден — и теперь, и пятьсот лет назад! Что же вас тревожит? Ах да, нужен ли юношам лидер? Между нами говоря, вопрос пустой... Почему? Потому что лидер может оказаться паршивой овцой, и тогда все стадо пойдет за ним. Конечно, проще всего было бы «не принимать в город льва» — обойтись вообще без лидера. Но я потому и назвал вопрос пустым, что этого не было, нет и не будет. Юнец ищет лидера, ибо его толкает к этому сама природа. Ему нужен учитель, не тот, у которого борода и который объясняется с ним на латыни, а тот, кто по себе знает его смятение и обращается к нему на его языке. Ему нужен сверстник. Противиться этому — противиться природе. А противиться природе... Я бы сказал: это значит противиться Богу! Если юноша ищет себе образец, которому станет подражать, пока не начнет рассуждать самостоятельно, значит, ему это нужно — и точка! Следует считаться с фактом! Так вот, всего лучше воспитать и образовать его душу добрыми наставлениями, пока он еще мал... Пока никто не объявил себя его лидером».

«Эразм, это мы уже проходили! — сказал кто-то глухим голосом.— Аристотель воспитал Александра Македонского, залившего кровью полмира, а Сенека — Нерона, спалившего Рим ради своей прихоти...»

«Ты лишь подтверждаешь мою мысль! — обрадовался Эразм.— Их же сперва объявили царскими наследниками, а потом стали воспитывать».

«Дорогой, высокочтимый друг мой! — вмешался вкрадчивый голос, и из-под темной обложки показались пудреные букли.— В вашем рассуждении — превосходном, подчеркиваю! — есть вопиющий пробел. Вы не разъяснили, что вкладываете в понятие «добрые наставления». А без этого, согласитесь...»