Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 26)
— Саша хороший мальчик! — с легким дрожанием в голосе проговорила Полина Георгиевна. — То, что он вчера не явился домой,— мало ли что, всякое могло быть.
— Явился, не сомневаюсь. Иначе бы Шубины с утра уже трезвонили нам. Тут другое, Полина Георгиевна. Вчера мне на работу звонил один из родителей.— Станислав Леонардович вместе со стулом повернулся к сыну, испытующе на него посмотрел.— Во время вашего ночного бдения в лесу избили кого-то из ваших девочек. Тебе это известно, Георгий?
Юра на мгновение задумался.
— Я ничего не видел.
— Возможно. Но не видеть не означает не знать.
— Я уверена, Саша к этому отношения не имеет! Полина Георгиевна выронила блюдце, успела подхватить у самого пола, выпрямилась с красным лицом.— Он тебе друг, Юра, он бы не скрыл.
— Друг, друг...— Станислав Леонардович встал.— Дружба — палка о двух концах. Из нее вырастает круговая порука.— И, уже выходя, поглядев сыну в глаза, добавил внушительно: — У тебя есть репутация, Георгий, береги ее. Нет ничего дороже репутации!
36.
По школе распространился слух: кто-то из родителей наябедничал в высокие инстанции. Сегодня созывают внеочередной педсовет, прибудет сам начальник ГУНО. Кого и в чем обвиняют не вполне ясно, но, кажется, по поводу какого-то ночного сборища за городом восьмого «Б». Что за «сборище», никто толком не знал.
Как водится, все складывалось особенно неблагополучно: Лаптев с утра, прямо из дома, отправился в институт на еженедельную лекцию для учителей-словесников, Анна Семеновна оказалась не в курсе — перед этим три дня болела, а в понедельник ни с ребятами, ни с Лаптевым она не встречалась.
Директриса явилась в класс к концу второго урока и задержала всех на перемену. Но выяснить ничего не сумела, кроме того, что выезд действительно был, что жгли костер и читали Пушкина и что все прошло отлично. Драка? Никакой драки! Почему на занятиях второй день нет Илониной и двух приятелей — Толика и Женьки? Неизвестно. Возможно, простудились — под утро изрядно похолодало.
Директриса заперлась в кабинете с завучем и Анной Семеновной.
— Девы, что будем делать? Начальство с утра разносит телефон. Отец Илониной звонил в обком, грозит обратиться в прокуратуру — Таня в синяках, на ней порвана блузка, куртка... Представляете состояние родителей! Говорит, что упала и сама ушиблась. Но чтобы при этом на куртке ни одной пуговицы... И класс молчит — скорее всего сговорились. Самое неприятное, когда начальник позвонил, я ничего не знала! А прошло уже три дня. Это его больше всего возмутило. Сказал, я вообще не знаю, что у меня в школе делается, что никакой я не руководитель, и все такое, как обычно. Кто из вас знал об этом ночном выезде? Никто! Завуч, как ты допускаешь анархию в коллективе: учитель, не ставя тебя в известность, вывозит целый класс за город, на всю ночь! Ну, об этом мы еще поговорим. Анна Семеновна, припомни, Лаптев тебе об этом ничего не рассказывал? Нет? Ну, чокнутый парень! Я ему выдам! Я его просто убью!
Завуч робко предложила:
— Может, до педсовета еще раз переговорить с ребятами? Но не в классе, при всех, вызывать сюда по одному?
Директриса вспыхнула:
— Не позволю! Придумала... Кабинет директора не Петровка, 38! И всю школу взбудоражить: идет следствие!
— Но ведь надо выяснить правду,— продолжала робко настаивать завуч.
— Выяснять будет классный руководитель. И не допрашивать, а как старший товарищ. Поняла, Анна Семеновна? Но это потом, завтра. Сейчас надо подумать, как спасти этого дурня! Нет, что придумал: читать Пушкина в лесу, ночью... Конечно, ребят хлебом не корми. Послушайте, а еду они с собой брали? Не было ли там вина?
Тут уж запротестовала Анна Семеновна:
— Что вы! Да Андрей Андреевич ни за что не разрешил бы!
— Помолчи со своим Андреем Андреевичем! Ты этому блаженному под нос ткни бутылку — и то не заметит! Шляпа! И не защищай его! Милуешься с ним — и на здоровье! Не красней, я тебя насквозь вижу! Когда Лаптев должен быть в школе? Или завуч опять не в курсе?
— К часу дня. Так что успеет к педсовету и все объяснит.
— Объяснит! Знаю я его. Разведет философию! Как раз для начальства. Очень любит начальство общие рассуждения! А тут еще прокуратура... Разозлится и выгонит Лаптева! Да еще запишет статью в трудовую книжку! Нет, тут уж нужно самим вытаскивать.
Директриса стала распределять роли: Анна Семеновна расскажет о подготовке Пушкинского праздника, погорячее, позанимательнее — авось начальство подобреет. Завуч расскажет о выполнении программы по литературе...
У двери в кабинет стояла бледная Марья Петровна и на все попытки проникнуть к директору отвечала с видом адъютанта его превосходительства:
— Не до вас, уважаемые, не до вас!
37.
Педсовет. Никакой не совет, а просто судилище над нами и над Андреем Андреевичем. За закрытой дверью. Секретно. Чтоб мы не знали, что там происходит. Чтобы потом можно было рассказывать об этом как угодно и как выгодно. Очевидно, взрослые считают, что лучший способ воспитания детей — не говорить им правду. Все время они хитрят, изобретают и так и этак подъезжают и объезжают, вместо того чтобы говорить правду. А почему вообще они берутся решать, что можно сказать мне, а чего нельзя? Присвоили себе право! Потому что сильнее, потому что у них власть! Ведь справедливость — это в первую очередь правда! А если они лжецы, значит, несправедливы и право их безнравственное и незаконное!
Саша приник к двери учительской. Оттуда доносились невнятные голоса. Разом все стихло. И вот начальственный голос:
— Товарищ Лаптев, поведайте, пожалуйста, присутствующим, что за ночную оргию учинили вы с восьмиклассниками в минувшую субботу?
Оргию? Это он — Лаптеву! Когда пред всеми учителями выставили меня напоказ — вот где была оргия! А я, значит, был у них экспериментом. Не человеком, а лягушкой, которую показывают на уроке биологии. Глядите, детки, если проткнуть ей черепушку, у нее лапки продолжают дрыгаться! Поближе, поближе, пощупайте! Все вместе — и родичи драгоценные, и школа родная, все сговорились — против!
— Мне удивительно и даже приятно такое собрание... Хотя несколько неожиданно. С радостью поделюсь...
Бедный Андрей Андреевич! И кажется, добродушно посмеивается. О, он еще не знает, что это за люди перед ним! Сам как дитя малое.
— Надеюсь, вы произнесли слово «оргия» в прямом смысле?
— Можете не сомневаться, в самом прямом!
— Все же я должен пояснить. Слова теперь утрачивают свой изначальный смысл, и утраты эти обедняют. Оргия в прямом смысле — ночное священнодействие, притом тайное.
— Вы что же, богу молиться в лес повезли детей?
— Да нет же! Литература есть соприкосновение с тайниками души человеческой, вот в каком смысле священнодействие. А вот второй смысл, переносный, возник тогда, когда люди приобщились к хмельному.
— Вот что, уважаемый Андрей Андреевич, вы нам тут лекций не читайте! Мы собрались не для этого!
— Простите, а для чего, собственно?
— Вы что, притворяетесь? Или директор вам не сказала?
— Что сказала? Я приехал за минуту, с семинара...
— Мы пригласили вас, чтобы спросить: как получилось, что вы тайно от всех увезли детей ночью в лес и там, при весьма сомнительных обстоятельствах, одну из учениц кто-то попытался изнасиловать?
За дверью стало очень тихо, будто все там враз умерли.
— Как это понять — в сомнительных? — пробормотал Лаптев.
— Понять так, что подозрительна вся обстановка вашего, как вы выражаетесь, священнодействия.
— Мы читали Пушкина... В чем вы меня подозреваете?
— Начать с тайны вашего действа. Почему вы скрывали от всех, что собираетесь «в ночное»?
— Я не скрывал... От ребят до поры до времени — да, это для них должно быть сюрпризом. Тайна искусства манит...
— Можно попросить, без лирики? Но вы скрыли не столько от ребят, сколько от руководства школы. Их тоже должна манить тайна искусства?
— Да нет, я сказал как-то...
— Кому?
— Классному руководителю, кажется.
— Кажется! Когда? Где?
— Разве это важно?
— По-моему, очень!
— А по-моему, нет.
— Для вас, я вижу, многое не важно. Уважаемая Анна Семеновна, не помните, предупреждал вас Андрей Андреевич о предстоящей ночной вылазке?
— Не помню. Не предупреждал.
— Так как же, товарищ Лаптев?
— Раз Анна Семеновна говорит «нет», значит, нет!
— А уж других — тем паче?
— Да, других тем паче.
— Ну, хоть это мы выяснили. Возмутительное своеволие! И это, так сказать, при действующем завуче, директоре! Дисциплинка в школе! Что ж, вернемся к обстоятельствам происшествия. Кто же может рассказать нам, что там в действительности происходило?