Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 28)
«Согласен, согласен, сударь, или как вас будут называть через двести лет...»
«О, так же, как и сейчас: Англия — страна консервативная. Зовите просто: сэр Честерфилд!»
«Что ж, сэр, охотно допускаю, что мы с вами во многом разойдемся. Я считаю добрыми те наставления, что развивают стремление к знаниям и к духовной чистоте. Все остальное не столь важно».
«Да, да, конечно, вы сами таков, мне это известно и не только из книг, но и от потомков вашего друга, незабвенного сэра Томаса Мора. Вы жили в те жестокие и грубые времена, когда многие не знали, что такое вилка, и указанных вами качеств было достаточно. О человеке судили не по тому, как он ест или, извините, сморкается. Но с тех пор общество цивилизовалось. Люди сделались тоньше, чувствительнее. И если хочешь жить среди людей, нельзя не считаться с их вкусами, симпатиями и антипатиями. Поверьте, я совсем не хотел учить своего сына лицемерию. Учил не подлаживаться, а приноравливаться к людям, становиться для них приятным, удобным, необходимым. Искать путь к душе другого... Я сам нередко действовал таким способом ради блага отечества».
«И все-таки вы воспитаете эгоиста и лицемера!»
Этот металлический голос разрушил академическую тишину диспута.
Анна Семеновна увидела на часах половину второго. С некоторой долей сомнения пересчитала взглядом книги на тумбочке — все были на месте.
— Господи! — сказала она вслух.— Голова разламывается.
И вдруг совершенно отчетливо вспомнила: Лаптев говорил ей о предстоящей ночной репетиции в лесу! Говорил! В учительской. Нарочно поджидал, чтобы сказать. Она пококетничала с ним и убежала, торопилась к подруге. А сегодня при всех отрицала, предала... забыла! Что он подумал о ней? Но ведь он подтвердил ее слова. Поверил? Усомнился в своей памяти? Нет, Нет! Он ее пожалел...
«И все-таки вы воспитаете эгоиста и лицемера!»
Чьи это слова прозвучали в комнате? Или у нее в голове? Ну конечно, это Ушинский: «Нельзя побуждать ученика соревноваться в учении с другим. Такое соревнование воспитывает честолюбие карьериста, рождающее зависть, злорадство, жестокость, цинизм, лицемерие... И тогда для достижения цели все средства хороши, а понятия товарищества, чести, сострадания становятся пустым звуком...»
«Но Константин Дмитриевич, где же учителю взять другой стимул для обучения подростка? Если стимула у ребенка нет, не вложили ему в душу с младенчества, а если он и был в детской душе, то обстоятельствами, нашим неумением, нашей грубостью, невежеством задавлен, вытравлен?»
Ушинский нахмурился.
«Вы, Анна Семеновна, с самого начала утвердились в своем неверии. Неверии в маленького человека! Развитие свойственно всему живому. А человеку — вдвойне, так как сопровождается еще и самосовершенствованием. Задача учителя: подтолкнуть этот процесс и осторожно, бережно направить. И стимул для этого процесса существует — соревнование, но совершенно иного рода. Соревнование с самим собой. Вот единственный вид соревнования, который можно признать нравственным! Познать или сделать завтра больше и лучше, чем вчера. И только такое соревнование приносит уверенность в своих возможностях и доставляет истинную радость».
«Константин Дмитриевич, значит, моя идея — воспитать лидера — порочна?»
«Конечно! Эта идея пришла из дремучего, полусознательного детства человечества, когда главным способом управления стадом пралюдей было внушение. Развивающееся сознание сопротивлялось. Сопротивление вызывало подавление... И так чередовались тирании и восстания на протяжении сорока тысяч лет человеческой истории».
«Простите, мне кажется, это уже не Ушинский...»
«Как же, неужели вы забыли? А ведь вы с таким интересом читали мою книгу «О начале человеческой истории»!»
«Поршнев, Борис Федорович!»
«То-то же. Ваш современник, Анна Семеновна. Вас удивляет, что я продолжаю мысль Константина Дмитриевича Ушинского? Но я просто подхватил очередное звено непрерывной цепи, которая ковалась до меня... Да, развитие человека движется от внушения темной толпе, дрожащей от диких страстей, к свободе мышления каждого!»
«Я совсем растерялась. Как же без лидера управлять детьми?»
«Не нужно его создавать. Вы всегда ошибетесь — захотите создать его по образу и подобию своему. И создадите тирана. Дети сами признают лидером того, кто умнее, добрее, благороднее... Но при одном условии: если вы воспитаете их самих такими».
«Господи, всех подряд?!»
«И каждого в отдельности».
«Но как, как, как???»
«Только одним способом, Анна Семеновна,— если учитель в самом себе разбудит и постоянно будет держать наготове чувствование духовного мира каждого — слышите? — каждого ребенка! Не одного Прокоповича, но и Шубина, и Тани Илониной, и Толика с Женькой... Вот тогда вы не посмеете топтать их души, оскорблять их чувства, подавлять их личность...»
«Я вас узнала — Василий Александрович Сухомлинский! Но ведь на такое никакого сердца не хватит!»
«Вы правы. Моего не хватило...»
Анна Семеновна снова увидела часы — четыре. И книги по-прежнему неподвижно лежат у изголовья. Но какая сумятица в душе! Все было ошибкой? Она ничего не знает и не понимает. Начинать сначала... Сумеет ли, захочет ли?
Она пролежала с открытыми глазами, пока не прозвенел будильник.
Вставать, Анна Семеновна! Первый урок у вас в восьмом «Б».
40.
Саша взглянул на часы — было четыре утра:
— Твои не хватились?
— Нет, иначе свет зажгли бы...
— А где ваши окна?
— На четвертом этаже, три от угла. Видишь?
— Вижу. А мои, верно, не спят — сидят на кухне, дожидаются.
Таня с любопытством заглянула ему в глаза.
— Тебе их жалко?
Саша ответил не сразу:
— Сами виноваты.
В подъезде было полутемно, от цементного пола тянуло сыростью.
— Тебе не холодно?
— С чего ты взял?
— Дрожишь.
— Так просто...
Он коснулся ее руки.
— А пальцы холодные... Согреть?
— Согрей.
Притянул ее ладонь, подышал на нее.
— Хватит! — Отняла руку.
— Ты вот что, Таня, плюнь, ходи в школу.
— Ну да, сбегутся поглядеть... Отец же звонил...
— Ну, звонил. А толком никто ничего не знает. И что случилось? Подумаешь, с мальчиками подралась — трагедия!
— Мне девчонки позвонили — ты из-за чего Прокоповича бил?
— За гадство.
— Он, может, считал, что обязан рассказать, как член учкома...
— Он обязан был молчать, как договорились. А Тэд и Жена сами бы пришли и покаялись.
— Дождешься от них...
— Я бы их заставил! А он всех продал: нас, Андрея Андреевича. Меня он, оказывается, все время продавал.
— Уговариваешь пойти меня в школу. А сам?
— Не знаю...
Наступило долгое молчание, оба смотрели себе под ноги, а время неслось вскачь...
Где-то на верхнем этаже оглушительно хлопнула дверь.