Альберт Цессарский – Испытание: Повесть об учителе и ученике (страница 29)
Кто-то стал спускаться, тяжело, гулко топая. Человек в рабочей одежде с чемоданчиком остановился возле них, спросил неуверенно:
— Вы чего тут, ребята?
— А что! — вызывающе сказал Саша и двинулся к нему.
Таня схватила его за руку:
— Саша, брось!
Человек заторопился к выходу.
— Я ничего... Стойте себе... — И выскользнул.
— В школу я не вернусь! — сказал Саша.— Никогда!
— Что же станешь делать?
— Найду. Есть же пэтэу... Меня давно туда спихивали...
— И я бы пошла — родители не пустят. А твои?
— Мне они не указ. А что? Через два года — специальность. И никто к тебе в душу не лезет, и ты ни за кого не в ответе. Сам за себя!
Она все продолжала держать его за руку.
— Заходить будешь?
— Телефон помню...
В одной из квартир заиграло радио.
— Сейчас вставать начнут, пойду,— сказала она.
Саша понимающе кивнул.
— Андрею Андреичу от меня привет!
Она внезапно прильнула к нему, как тогда, в костюмерной, но не поцеловала, а прошептала, обжигая ухо:
— Люблю...
И умчалась, бесшумно, растаяла.
Сашу захлестнула волна чувств — и гордость мужская, и страх, и тяжесть ответственности, и нужно было идти домой — объясняться с родителями.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1.
Прошел год с небольшим. Различные житейские заботы заслонили от меня дальнейшую судьбу Саши Шубина. И я думал, что больше никогда не встречусь с этим пареньком. Жизнь распорядилась иначе. Обстоятельства побудили меня вновь погрузиться в вечную проблему: воспитание молодого человека. Для каждого поколения наступает критический возраст, когда главным в жизни оказывается сакраментальный вопрос: кому все оставлю? кому доверю негасимый огонь? Таков закон природы. Каждое взрослое поколение выращивает себе смену, как подрост в лесу. Защитить его от ветра своими грубыми, корявыми стволами, укрыть от непогоды широкими, надежными кронами... А потом — неизбежное: подросток вытягивается в стройное, сильное дерево, и вот уже налетевший ураган рушит сухостой, а юное дерево раскидывает на освободившемся пространстве молодые, упругие ветви. И шумит, играя зеленой листвой, до поры до времени не задумываясь о новом подросте, который уже пробивается меж корней... Но беда, если старые деревья слишком тесно обступили юный побег, если чересчур заботливо защищали своими кронами от солнца, дождя и снега. Юное дерево вырастет хилым, и первый же ветер вырвет из земли слабые корни. Останется старый лес без подроста, и наступит час, когда повалятся старики и воцарится на месте их бесплодная пустыня...
Как найти божественное равновесие — сохранить преемственность и не задавить. Вечный вопрос, вечный поиск, вечные сомнения...
Через многие испытания прошла наша послереволюционная школа. Помню и «бригадный метод», и «Дальтон-план», и многое другое. Все это уплыло бесследно. А в памяти сердца остались два-три учителя, безмерно любившие свой предмет и нас, шумливую, непокорную ораву, которая приводила в отчаяние ревнителей порядка и тишины.
Говорят, что наше школьное дело никогда еще не стояло так низко, что никогда еще не выходили из школы столь необразованные и безнравственные молодые люди. И снова выдумывают панацеи: то свободный выбор учениками учителя и предметов, то самоуправление, когда неясно, кто кем должен управлять — учителя учениками или ученики учителями. Но кажется, и эти начинания благополучно отправляются в небытие... Что же остается? Труд создал человека, труд вылечит школу... Может быть, действительно: стоит лишь дать подростку профессию, приобщить к труду — и все само собой образуется? И будущее за профессиональной школой?
Я вновь обратился к судьбе Саши Шубина...
2.
В профессионально-техническом училище случилось чрезвычайное происшествие. Один из молодых мастеров Эдуард Федосеевич Купцов принес директору записку, обнаруженную в шкафчике, где хранилась его рабочая одежда. На листке крупными печатными буквами было выведено: «Первое предупреждение!» Самодельная печать с изображением скрещенных шпаг и подпись: «Народный мститель».
Директор немедленно вызвал секретаря партбюро и зама по воспитательной работе.
Директор, Сергей Николаевич, молча подал записку. Все по очереди рассматривали, качали головами.
— Я давно замечаю в группе организованное сопротивление,— с нажимом сказал Купцов.
Сергей Николаевич попробовал снять напряжение:
— Народные мстители! Печать себе вырезали... Детские забавы! Где-то я это уже видел...
Но Купцов не расположен был шутить:
— Я пришел работать не в детский сад и не в исправительную колонию. У вас, Сергей Николаич, есть зам по воспитанию, пусть она и воспитывает! Создает мне нормальные условия в смысле климата. А нет — уйду! Держаться не за что — вкалываешь с этими бандюгами, а получаешь гроши!
Сергей Николаевич перепугался — с мастерами и так прорыв.
— Эдуард Федосеич, к чему так — ультиматум, угроза... Делаем общее дело: готовим рабочий класс.
— Гегемона! С меня хватит! Я ему слово — он мне десять. Я ему задание — он мне саботирует!
— Эдуард Федосеич, а ты ему ответь,— мягко возражает Мезенцев, второй мастер группы.
— Не лезь, Михаил Иваныч! — огрызается Купцов.— Ты только пришел с производства, нашей специфики еще не знаешь. «Ответь»! У него на каждый ответ три новых вопроса. Так и будем играть в прямой эфир? А я должен дать училищу доход и их на разряд подготовить!
Мезенцев снял очки, протер... и промолчал.
— Вспомнил! — воскликнул Сергей Николаевич.— Анархисты! На их листовках была подобная печать, только не со шпагами, а с топором...
— Веселенькое дело! — протянул Купцов.— Линчевать меня собираются! Ты что же, воспитательница, воды в рот набрала? Антонина Глебовна, твое слово!
— Сегодня же свяжусь с милицией.— Она положила записку к себе в папку.— У меня от них как раз три новых письма насчет наших учащихся. Мелкое хулиганство. Надо обсудить.
— Все же почему именно тебе, Эдуард Федосеич? — спросил Мезенцев.— В чем у тебя с ними конфликт?
— Требую, вот и конфликт. Будешь добренький, все им спускать — и не будет проблем.— Купцов встал.— Я давно предупреждал. Теперь сами убедились.
Наконец подал голос и секретарь партбюро, до того он только выжидательно на всех посматривал:
— Почему же, товарищ Купцов, вы ко мне ни разу не пришли?
— А я беспартийный.
— Что ж, что беспартийный. Газеты читаете, телевизор смотрите — понимаете, какое значение имеет в настоящий момент воспитание молодежи.
Сергей Николаевич поспешно перебил его:
— Да, да, вы правы, нужно бить в колокола, а мы уделяем мало внимания... Кстати, Эдуард Федосеевич, как у нас с заказом по метизам?
Купцов вынул из кармана смятый бланк, и они с директором склонились над ним. Остальные, потоптавшись возле стола, разошлись.
3.
Новый мастер слесарной группы Михаил Иванович Мезенцев сорок лет отработал на металлургическом заводе. Прокатывал сталь. Потом, выйдя на пенсию в пятьдесят пять лет, не захотел сидеть дома и перешел в бригаду слесарей-ремонтников своего цеха. Года три промаялся: чего-то ему не хватало — не было того полного согласия души и дела, как прежде. Раньше, у стана, товарищи по бригаде как одно целое. Здесь же вроде и не ссорятся, и взаимовежливы, а по сути врозь: один что-то вытачивает для стана, другой с вентиляцией возится, третий с машинистом мудрует. Каждому платят отдельно... И было Михаилу Ивановичу одиноко, хотя грех жаловаться, уважали и по опыту, и по возрасту, и просто по-человечески. Сильно тянуло к детям. Внуки есть, но оба сына жили семьями независимо, с родителями виделись от случая к случаю. И однажды, когда в бригаду прислали на практику пэтэушников, Михаил Иванович ощутил в себе радостное возбуждение, какую-то нежную тревогу за этих пареньков. Он бегал с ними по заводу, показывая и объясняя, стараясь передать им то, что испытывал сам к этой громыхающей и огнедышащей громадине, где понятным и близким было все — от проходной до склада готовой продукции. Но ребята брели за ним равнодушной толпой, которая к концу практики истаяла до нескольких человек. Прощаясь, попросил задать вопросы. Ребята долго молчали. Наконец один спросил: а сколько можно заработать на заводе?
Сперва охватил стыд: не сумел раскрыть, показать, заинтересовать. Потом страх: кому все это оставит? Кто встанет на площадку у стана, истоптанную его ногами? Потом — жалость к этим еще слепым котятам... Всю ночь не мог спать, раза два вставал, босиком, чтобы не разбудить жену, выходил в кухню курить в форточку. Утром завтракал хмурый, злой, ни за что ни про что обругал жену.
Из проходной отправился прямо к директору подавать заявление...
...Все трое остановились в коридоре.
— Непонятно мне,— сказал Михаил Иванович,— о чем там предупреждают эти мстители Эдуарда Федосеича?
— Ерунда! — отмахнулся секретарь.— Детские штучки-дрючки.
— Не знаю, не знаю, милиция разберется.