Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 74)

– Вы участвовали в Деттингенском сражении в тысяча семьсот сорок третьем году? – спросил он, неожиданно просияв.

– Как это – участвовал ли я? Друг мой, знайте, что ваш король именно мне обязан своей победой в тот день! – И я пояснил: – В начале сороковых я служил королю Пруссии Маленькому Фрицу, которого называют Великим. Этот человек очень ревновал своих подчиненных, и мы часто спорили на научные и прочие темы. Поэтому, чтобы доказать ему свою независимость, я ненадолго поступил на службу к его заклятой сопернице, императрице Терезе Австрийской. Поскольку в той войне она заключила союз с Англией, я оказался втянутым в историю кровопролитного Деттингенского сражения, в котором, как вам известно, австрийцы и англичане сражались с французами.

Я хотел также рассказать ему, что Маленький Фриц, приревновав меня к императрице, после сражения предложил мне вернуться к нему, удвоив мне жалованье. Но Бэнкс прервал меня:

– Отлично! Расскажите немного об этой славной победе английского оружия. Этого будет достаточно, но не забудьте украсить свой рассказ утверждением принципов высокой морали! Дух приглашенных должен возвыситься перед тем, как они покинут зал.

Приправить рассказ моралью! Возвысить дух! Но знаете, чем все кончилось? То ли мне стало жалко Бэнкса, то ли меня отвлекли два пышных бюста девиц с Ямайки, но только я сделал страшную глупость: я согласился.

Среди добродетелей масонов следует назвать самоотверженность, разум, милосердие, auctoritas, gravitas, смелость, твердость, скромность, умеренность, настойчивость, отвагу, терпимость, вкус (и именно хороший вкус), такт (и именно безупречный такт), умение держать себя (и хорошо держать себя). Однако случившееся в тот вечер, когда я произнес речь о Деттингенском сражении[57], показывает, что теологическая сумма масонских добродетелей не включает искренность.

Вечер начался скверно: мне предстояло произнести речь после ужина, так обильно сдобренного хересом, что еще до десерта Суви-молодец изрядно напился. Ничего хорошего это не предвещало, потому что вино развязывает мне язык и из моего рта необдуманные слова вылетают, как пули из дула ружья. Меня посадили во главе длинного прямоугольного стола, а по правую мою руку сидел Бэнкс. Он понял, что я чересчур увлекся спиртным, и, забрав у меня бутылку, постучал вилкой по стеклу, чтобы привлечь внимание гостей.

– Наш обрядоначальник получил невероятный жизненный опыт во время славного Деттингенского сражения, – объявил он.

– Славного? – перебил его я. – Ха! Довольно банальная бойня, и все.

Все присутствующие подумали, что я шучу, и любезно засмеялись. Бэнкс не стал их разочаровывать.

– Наш Брат закалил свою мораль на поле Чести. Сейчас он расскажет нам об этом известном сражении, и я уверен, что, выслушав его мудрые слова, мы все уйдем из этого зала другими: более милосердными, более честными. Мы станем лучшими людьми, лучшими Братьями. Мы покинем это собрание, уверенные, как никогда раньше, в наших ценностях и в предназначении рода человеческого.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд прерывает меня: неужели надо сейчас рассказывать о Деттингенском сражении или, вернее, о том, как я рассказывал о Деттингенском сражении кучке глупых масонов? Да, надо! И это важно, потому что все в мире взаимосвязано, как станет ясно в конце этой истории.

Вернемся, однако, к моему ужину с масонами. Одно из двух: или Бэнкс так и не понял, что за типа он пригласил приехать с континента, или он хотел меня опозорить, потому что мой рассказ был правдой, и чистейшей правдой, о Деттингенском сражении. Я начал с объяснения причин, которые привели меня на поле битвы. Дело было в том, что в 1743 году, за двадцать пять лет до этого знаменитого ужина с масонами, я находился в Баварии и служил в армии Терезеты. Почему? Ответ прост: казначеи ее войск сделали мне весьма интересное предложение. Таковы уж мы, инженеры, – дорогие проститутки войн.

По правде говоря, мне досталось много работы, и я сделал ее хорошо. Мы брали баварские города один за другим, и, по моим расчетам, война к лету должна была закончиться. Но тут, сказал я моим амфитрионам с глубоким и сокрушенным вздохом, на австрийскую армию свалилось несчастье из тех, которые нередко случаются во время войны: мы получили подкрепление, да не просто подкрепление, а подразделения английской армии.

– Одну минуточку, – перебил меня какой-то старый масон. – Вы говорите непочтительно об английской армии и называете «несчастьем» ее прибытие?

– Именно так, monseigneur, – ответил я, вырывая бутылку хереса у Бэнкса из рук. – Я считаю, что труднее, чем вести войну против коалиции, может быть только одно: вести войну в составе коалиции. Всеми армиями мира командуют генералы. Знаете ли вы, как чертовски сложно получить прочный сплав из этих больных самолюбий? Но и это еще не все: французы не могли допустить, чтобы Англия вступила на континент, и, получив известие о высадке англичан, послали навстречу им могучую армию. Понимаете, что это значило? Что до этого момента силы наших войск были приблизительно равны, но, когда мы оказались в окрестностях Деттингена, пятидесяти тысячам англичан и австрийцев предстояло сражаться с семьюдесятью тысячами французов. Вот так помощь! – Я налил себе хорошую порцию хереса и продолжил: – Мой опыт позволяет мне прийти к следующему выводу: огромная разница между Англией и остальными государствами состоит в том, что континентальные монархии склонны делать много прескверного, а английские короли – делать много нелепого. И кому может прийти в голову, чтобы король собственной персоной возглавлял армию во время такого рискованного маневра, как высадка на континент? Всем известно, что, как в шахматах, так и на войне, тот, кто теряет своего короля, проигрывает. Но и это еще не все. Солдаты английских войск были зелеными, как трава в апреле. Причину тому нетрудно понять: последней европейской кампанией, в которой участвовала английская армия, была Война за испанское наследство – именно из-за нее мне пришлось отправиться в изгнание. И с тех пор прошло более двадцати лет! Этим солдатам никогда еще не приходилось стрелять, а офицеры не имели никакого опыта. Но еще хуже было другое.

Я сделал большой глоток хереса из бокала и долил в него вина, прежде чем продолжить:

– Но самое скверное заключалось в том, что английской армией командовал этот бездарный король Георг Второй – грубый развратник, убийца, который путал дворцы с тавернами, а таверны – с дворцами. У него был покатый лоб, плавно переходивший в нос, будто он целыми днями бился головой о стенки. Любая базальтовая скала обладает большей чувствительностью, чем этот отвратительный тип. Когда его святая супруга умирала, эта добрая и разумная женщина посоветовала ему жениться снова, чтобы в королевстве не начались раздоры. Так вот, знаете, что ей ответил этот невоспитанный мужлан? «Mais non, j’aurai des maîtresses!» – то есть: «Нет уж, я заведу себе любовниц!» И это он сказал своей несчастной жене, когда она лежала при смерти!

В общем и целом англичане – это народ, который более других склонен критиковать своих правителей. Но, если вы помните, все собрались на этот вечер, чтобы воспеть подвиги Англии, а не для того, чтобы подвергать их сомнениям. С потолка зала свешивалось множество флажков с красным крестом Святого Георгия на белом фоне, а стены украшали гербы королевства. Кроме того, англичанам очень нравится ирония, которую они считают божественной, а Суви-молодец всегда предпочитал сарказм, скорее присущий Сатане.

Несколько масонов оторвали свои задницы от стульев и закричали на меня:

– Мы не потерпим, чтобы вы оскорбляли память великого Георга Второго, и тем более сейчас, когда страна отмечает двадцатипятилетие Деттингенского сражения!

– С каких пор масоны не переносят истины? – ответил им я. – Мой рассказ – это чистая правда. Как только я и остальные высшие офицеры австрийской армии познакомились с английским королем, нам сразу стало ясно, что он разбирается в военном деле не больше, чем бык в тавромахии. Его стратегия и тактика ограничивались одним: наступать, наступать и наступать.

Очень скоро, продолжил я, мне стало ясно, что все кончится полным крахом. Между собой мы начали называть английского короля Жоржуль Картофельный Куль, потому что его задница напоминала мешок картошки, обтянутый штанами из дорогого шелка. Так вот, Жоржуль не имел ни малейшего понятия о старом греческом термине logistikós, который означает «снабжение». Все очень просто: у солдат есть желудки. Люди обычно едят, а пятьдесят тысяч человек едят очень много. Чтобы эти желудки передвигались, необходимо располагать тысячами повозок с провиантом, не говоря уже о боеприпасах. В самом крайнем случае солдаты могут жевать кожу своих ремней, но для стрельбы из ружей необходимы пули.

Мне вспоминается, что Prinz Карл пребывал в отчаянии. До прибытия Жоржуля он возглавлял австрийскую армию, но политика и титул вновь прибывшего обязали его передать тому командование союзной армией. Однажды вечером Жоржуль Картофельный Куль пригласил австрийских офицеров на дружеский ужин, и перед входом в палатку английского короля принц взял меня за локоть и сказал: «Сувирия, когда король увидит вашу маску, он, вне всякого сомнения, спросит, что случилось с той половиной лица, которую она прикрывает. Я умоляю вас, пожалуйста, воспользуйтесь случаем и втолкуйте ему, что вот уже три недели мы не получаем никакого снабжения и, если неприятель пойдет в атаку, нам придется сражаться с пустыми желудками и без пороха».