Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 75)

И Prinz не ошибался. Не успели мы сесть за стол, как Жоржуль, который страшно коверкал французский язык, указал на меня вилкой и закричал, забыв обо всех правилах вежливости: «Черт возьми! А я и не знал, что в Баварии отмечают венецианский карнавал!» Сопровождавшие короля англичане посмеялись над шуткой его величества, а я ограничился тем, что снял свою фарфоровую маску. Смешки стихли. При виде левой части моего лица у всех этих подхалимов пропал аппетит. С того 11 сентября прошло уже двадцать девять лет, но на месте моей щеки по-прежнему оставался алый кратер, углубление с осколками костей, рана, которая так до конца и не затянулась как следует.

– Sire, – сказал я очень сдержанным тоном, – эту рану нанесла мне французская пушка, заряженная картечью. Но рана сама по себе не имеет никакого значения. Самое важное и главное заключается в том, что кто-то доставил туда пушку, картечные снаряды и артиллеристов. Все сейчас отдают себе отчет в том, ваше величество, что мы уже слишком долго продвигаемся по враждебной нам земле неприятеля и не получаем необходимого снабжения. Армия без припасов для ртов и для боя – это топор без древка и без лезвия.

Все оказалось бесполезно. Есть такие люди, как Жоржуль Картофельный Куль, чьи души не трогает ни тонкий намек, ни прямая грубость. Когда мы вышли из палатки, Prinz Карл в отчаянии нервно покачал головой и сказал мне: «Наконец-то я понимаю, что чувствовал Иона, когда кит раскрыл пасть, чтобы его проглотить».

Эти слова оказались пророческими, потому что на следующее утро кит возник прямо перед нами. Я имею в виду французскую армию: тысячи и тысячи самых воинственных солдат Европы и всего мира; полки, построенные плотными рядами; души, не знающие пощады. Но этот кит был не черным, а белым: как вам известно, французы всегда используют для мундиров белую ткань. Я ненавижу этот грязно-белый цвет, ненавижу лютой ненавистью.

Я не могу припомнить армии в худшей тактической позиции, чем англо-австрийское войско около Деттингена. Позвольте мне кратко описать вам наше местоположение.

Бездарный Жоржуль Картофельный Куль по собственной воле оказался в смертельной ловушке, созданной природой. Армия стояла в долине, окруженной слева, справа и сзади холмами Шпессарт, а впереди протекала река Майн. Единственным путем из долины, не прегражденным горами или водой, была теснина, гораздо у́же, чем Фермопильское ущелье. Браво!

Французам оставалось только перекрыть эту теснину, расположив там двадцать тысяч самых отборных солдат, что они и сделали. На самом деле они поступили как настоящие знатоки своего дела, и отправили отряды самых бывалых пехотинцев заблокировать этот природный коридор, который, как я уже говорил, был у́же, чем манда девственницы. Лучшей ловушки нельзя было пожелать; нас ожидало верное поражение.

Видите ли, я не пехотный генерал, а только несчастный инженер, но вы понимаете, что мне не составляло труда оценить обстановку с точки зрения полиоркетики, ибо на самом деле речь шла именно об осаде: мы были внутри, а французы снаружи. С единственным отличием от любой другой блокады: французы могли не предпринимать ровным счетом никаких действий. Благодаря тупости Жоржуля припасов нам хватило бы всего на два дня. Два несчастных дня! А что потом?

Масоны были ошарашены моим рассказом, но слушали внимательно. Их глаза раскрылись широко, как у сычей; они замерли, как сычи, и молчали, как сычи. Единственная разница между детьми и взрослыми заключается в том, что малыши всегда хотят, чтобы им рассказывали одну и ту же историю совершенно одинаково, в то время как взрослым бывает необходимо услышать то же самое повествование, но с другой точки зрения. Эти люди уже тысячу раз слышали рассказ о Деттингенском сражении. Что заставляло их слушать меня? Мой вариант казался им омерзительным, зато был совершенно новым. Однако к этому моменту я уже так набрался, что голова у меня кружилась, как волчок. Бэнкс, этот подлец Джозеф Бэнкс, потряс меня за плечо и спросил:

– Ну и что случилось потом?

Я немного пришел в себя и продолжил:

– Видите ли, господа, на протяжении моей жизни я руководствовался очень немногими, но непоколебимыми принципами. И один из них, излюбленный мною, гласит: «Если вы оказались в аду… не стойте там, бегите прочь как можно скорее!»

– Мы не совсем вас понимаем, – сказал Бэнкс.

– Все очень просто, – ответил я. – Война – это ад. И армия, в которой я служил, решила остаться в аду и никуда не двигаться, оказавшись в гибельной ловушке между рекой, тесниной и немилосердным врагом. Что мне оставалось делать? Спокойно ждать, чтобы меня убили по вине какого-то идиота-короля?

– Одну минутку, – прервал меня Бэнкс. – Вы хотите сказать, что подло дезертировали как раз в тот момент, когда нашим ребятам грозила страшная опасность?

Щеки Бэнкса от негодования порозовели, точно первая клубника весной. А от моего ответа она моментально дозрела.

– Разумеется нет! – воскликнул я. – Дезертир просто покидает войско, в котором служит. Но разве я мог карабкаться по склонам высоких гор, окружавших наш лагерь, или переплывать глубокие реки, преграждавшие мне путь? Нет, я перешел на сторону неприятеля, иного выхода у меня не оставалось.

Теперь уже масоны смотрели не на меня, а друг на друга, словно вопрошая: «Но ведь сегодня нам предстояло говорить о морали, не правда ли?»

– Само собой разумеется, – продолжал я, – французы с удовольствием приняли меня. Хороших инженеров найти непросто! Какой командир откажется принять маганона[58], чьим учителем был сам маркиз де Вобан? Кроме того, я слышал много хорошего о командующем французской армией, герцоге де Ноай[59].

Когда я оказался во французском лагере, меня заперли в палатке, служившей складом, и угостили чаем. Через некоторое время туда явился офицер, которому поручали вести дознания, но после второго же вопроса я велел ему заткнуться.

– Оставьте эту ерунду и пустую болтовню! – крикнул ему я. – Отправляйтесь к герцогу и сообщите ему, что Девять Знаков просит его принять.

В 1743 году я не был ни такой развалиной, какой стал сейчас, ни мальчишкой, который страдал во время осады Барселоны в 1714-м, – я был зрелым инженером, овладевшим всеми необходимыми знаниями. Тогда в палатке стоял человек, который был на ладонь выше обычных солдат, в черном камзоле, черных брюках и черных сапогах для верховой езды; половину его лица закрывала великолепная черная фарфоровая маска. Он произвел неизгладимое впечатление на французского офицера в его белесом мундире; бедняга не мог взять в толк, с кем имеет дело.

– Вы что, оглохли? – заорал я. – Именно так! Девять Знаков! Этого будет достаточно. Вы понятия не имеете, что я имею в виду, а он знает. Поэтому герцог командует армией, а вы просто жалкий офицеришка.

Он исчез, и хорошо сделал. Сам Ноай немедленно вызвал меня в свою маршальскую палатку. Для тех, кто не знает, я скажу, что в 1711 году Ноай взял Жирону, город на севере Каталонии, в результате осады en règle, такой канонически правильной, что, казалось, ее вел сам Вобан.

Под сводом его палатки было больше двадцати офицеров, адъютантов и всякой прислуги, но, наверное, никто не понял нашего секретного языка.

Увидев, что я вошел в палатку, Ноай подошел ко мне и, сжав мои запястья, сказал: «Ну-ну, значит, вы и есть дезертир. Я и вправду должен верить, что передо мной опытный инженер?»

Я, само собой разумеется, до нашей встречи закатал рукава. Ноай повернул мои руки, чтобы пересчитать татуировки. Их было девять.

На этом, собственно, весь допрос и закончился. Какой дальновидный военачальник не хочет заполучить Девять Знаков противника? Ноай, который был большим хитрецом, улыбнулся и спросил меня, чтобы соблюсти приличия перед присутствующими:

– А скажите мне, как я могу знать, кто передо мной – честный рыцарь или мелкий жулик? Переходя на нашу сторону, вы нарушаете договор чести, который связывал вас с австрийским королевским домом.

– Sire, – сказал я в свою защиту, – согласно моему договору инженера, я должен был служить в австрийской армии, а не в английской. А кроме того, мое соглашение действительно предусматривало поражение и плен, но никак не глупость и бред.

Эти слова рассмешили всех лягушатников, которые собрались под сводами палатки. В тот же вечер Ноай пригласил меня отужинать с самым приближенным кругом своих офицеров. Не будем наивны – на самом деле он хотел выведать у меня как можно больше сведений о состоянии дел в лагере врага. Но никаких особенных новостей я им сообщить не мог, хотя и не собирался ничего скрывать. Главная особенность глупостей, допускаемых на войне, состоит в том, что скрыть их практически невозможно.

– Последним, что я слышал, когда проходил мимо палатки Жоржуля, – и это была чистая правда, – был разговор ординарцев его величества, которые вместе переживали, решая вопрос о том, что унизительнее для монарха: попасть в плен вместе со своим ночным горшком или без оного.

Все посмеялись, Ноай отдал последние распоряжения и собрался идти спать. На этом прием закончился, но, когда я уже собирался поднять суконную дверь палатки, маршал задержал меня: «А кстати, monseigneur Сувирия, к теснине, которая находится на пути союзного войска, я направил двадцать три тысячи солдат под командованием своего племянника Луисито. Этот юноша слишком горяч, и я уверен, что он не укрепился на своей позиции. Отправляйтесь туда и дайте ему пару советов. Ров и несколько удачно расположенных фашин могут предотвратить крупные неприятности».