Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 76)
Я улыбнулся и сказал ему, сопроводив мои слова глубоким поклоном:
–
Ноай был одним из немногих по-настоящему компетентных маршалов, с которыми мне довелось встретиться. Он одну минуту колебался, устремив взгляд куда-то вдаль, и наконец решил:
– Как бы то ни было, сделайте это. Отправляйтесь туда.
Приказ маршала всегда приказ, даже если ты только что начал служить в его армии. И поэтому, несмотря на кромешную ночную мглу, я отправился выполнять его распоряжение в сопровождении связного, который объяснил мое появление часовым, охранявшим палатку Луисито.
Племянник Ноая, этот самый Луисито, был герцогом Луи де Грамон[60], пятидесятилетним мужчиной с кустистыми черными бровями, которые придавали ему властный вид. Никакой радости мое появление ему не доставило.
– А какого черта мне сейчас присылают этого дерьмового инженера? – набросился он на меня. – Мой дядя никогда мне не доверял.
Луисито был абсолютно уверен, что ничего этой ночью случиться не может, и поэтому на нем была только тонкая и удобная ночная рубашка. Он угостил меня рюмкой баварского вина, которое пил сам, и добавил:
– Выкопать ров, наполнить землей фашины! Как будто это так просто! У меня двадцать три тысячи солдат, и ров, который мог бы их окружить, должен быть огромным, а для постройки заграждения потребуются тысячи и тысячи фашин. Вы считаете, я обязан лишить своих людей сна, чтобы они теряли силы на эту тяжелую и бесполезную работу?
– Я целиком разделяю ваше мнение, – ответил я.
Мой ответ удивил Луисито, и он обрадовался:
– Вот чудеса, мне прислали инженера, способного понять мои доводы. Обычно я получаю только таких, чья голова такая же квадратная, как оконная рама.
– Но я не таков,
И мы стали друзьями. Ну то есть настолько, насколько это позволяют складной походный стол, освещенный свечой, и пара бутылок вина. Как бы то ни было, всем известно, что люди склонны откровенничать, особенно если этому помогает немного спиртного.
Очень скоро я понял, что Луисито принадлежит к той породе людей, которым всегда всего бывает мало; среди французской аристократии такие встречаются нередко. Знатные французы с самого рождения обречены на бесконечное соревнование, в котором важно только продираться вверх в иерархических дебрях. Подниматься по ступенькам можно одним-единственным способом: получать как можно больше титулов и денег. А титулы и деньги в этом мире можно быстрее всего получить именно на войне. Амбиции де Грамона были больше его бровей.
Мой портрет Луисито не представлял бы никакого интереса, если бы не его бравада, когда мы раскупорили третью бутылку. Его слова открыли мне глаза.
– Англичане ничего не смогут сделать против моих ребят. Большинство из них ветераны, у них за плечами десятилетия службы в армии: эти полки служили еще в Испании.
– В Испании? – переспросил я, и все мои чувства неожиданно проснулись.
– О да. Они участвовали в знаменитых сражениях и осадах Войны за испанское наследство, таких как Альманса и Барселона.
Барселона. Когда прозвучало это слово, мне показалось, будто в мое горло влили струю расплавленной бронзы. Грамон командовал последними из тех, кто выжил после осады моего города! Ничего особенного в этом не было. Я сам много лет спустя все еще продавал себя любому, кто пожелал бы использовать мои услуги в какой-нибудь войне в Европе. И эти типы поступали так же; может быть, среди них был тот самый сукин сын, который лишил меня половины лица.
– Что с вами такое? – спросил меня Грамон, смеясь. – Вы побледнели.
От смеха Луисито подавился вином и закашлялся, а потом начал шутить по поводу черноты моей маски и белизны правой части моего лица. Очень забавно. Таковы аристократы: поскольку они занимают более высокое положение, ты должен смеяться их шуткам, даже если они издеваются над тобой.
Обычно в лагере французов палатки аристократов освещало больше свечей, чем собор на Рождество, но мы находились недалеко от берега Майна и позиций союзной армии, поэтому из соображений безопасности и благоразумия, как я уже сказал, на столе стояла только одна свеча. Ее слабый свет располагал к откровениям. Луисито все еще потешался надо мной, когда я приблизил свою голову к его уху и сказал ему доверительным тоном:
– Возможно, вам не доложили, что я только сегодня оставил неприятельский лагерь.
Луисито моментально посерьезнел и сказал ледяным тоном:
– Нет, мне об этом не сообщили. Как моему дяде могло прийти в голову оставлять меня наедине с человеком, который может оказаться наемным убийцей?
– Но я не наемник и не убийца. Я всегда работаю только на себя самого.
Луисито так нахмурил брови, что они сошлись углом над его переносицей, и спросил:
– О чем, черт возьми, вы говорите?
– О том, что менее чем в тысяче шагов отсюда, по другую сторону теснины, лежит клад.
И я начал описывать ему местоположение казны Союзного войска: в одиноко стоящем доме за пределами селения Деттинген хранились все деньги, которые английское правительство направило для обеспечения кампании: все средства для выплат солдатам, для тайной дипломатии и для содержания королевского двора, который теперь постоянно находился в движении вместе с возглавлявшим его Жоржулем.
– А зачем вы мне все это рассказываете?
– А вы как думаете, зачем? Как вам прекрасно известно, за последние три месяца австрийская армия взяла два города и разграбила все, что могла. Я участвовал в осадах, и, согласно моему договору, мне полагается полтора процента всей военной добычи. Я дезертировал, и потому, если ничего не придумаю, потеряю все это богатство, а оно является единственным идеалом, ради которого я вступил в армию.
Луисито был возмущен или просто делал возмущенный вид. Он вскочил на ноги и воскликнул:
– Может быть, вы и не наемный убийца, но наверняка мошенник! Чего вы от меня хотите?
– Это очень просто. Вы командуете двадцатью тысячами солдат. Прикажите им пойти в наступление на рассвете и завладейте всеми трофеями.
– Вы с ума спятили? Между этим складом и нами стоят пятьдесят тысяч англичан и австрийцев.
– Готовых немедленно сдаться, – решительно возразил ему я. – Как только первый штык окажется на другом берегу реки, они это сделают. Но если мы станем ждать, чтобы союзники сдались от голода, все богатство достанется вашему дяде, маршалу Ноаю, и разве он с нами поделится?
Луисито еще немного покобенился, но я все описывал ему детали сокровища, и у него потекли слюнки. Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал вкрадчивым тоном, словно находился в исповедальне:
– Английские сокровища. Австрийские сокровища. И все богатства трех разграбленных баварских городов. А вы не хуже меня знаете, что Бавария богата, очень богата.
По сути дела, война – это занятие плутов и проходимцев, и Луисито размышлял соответственно: если ему удастся добраться до сокровища раньше всех и им завладеть, он уж как-нибудь оправдается перед дядей. Его тон изменился. Теперь он не возражал против моего плана, а только опасался последствий:
– Мой дядя дал мне один-единственный приказ, но был непреклонен: «Что бы ни случилось, Луисито, не двигайся с места, ничего не предпринимай. Твоя задача заключается в одном: пусть все двадцать три тысячи твоих ружей целятся в теснину. Убивайте любого, кто появится там, и не двигайтесь!» А вы просите меня нарушить прямой приказ, данный мне самим маршалом Франции.
– Но, как мне известно, этот маршал вдобавок является вашим дядей, – заметил я. – С каких это пор дяди отправляют на виселицу племянников? И, поверьте мне, никто не осуждает генералов, добившихся победы, а тем более если они взяли в плен английского короля.
– Но что будет, если эта атака по какой-либо причине провалится? – сказал Луисито, скорее размышляя вслух, чем обращаясь ко мне. – Теснина окажется передо мной, но за моей спиной будет река, которая может помешать при отступлении. Если я потеряю половину солдат, дядя меня убьет.
– Этого никогда не случится. Я построю мосты, чтобы армия перешла реку, и, если случайно что-нибудь пойдет не так, полки смогут отступить организованно. Когда дядя потребует от вас объяснений, вы скажете, что это была просто небольшая стычка, закончившаяся без особых последствий. Но повторяю: атака увенчается успехом, потому что союзники в отчаянии.
– Ха! – съязвил Луисито. – А как вы собираетесь за одну ночь построить мосты для двадцати тысяч солдат?
– На то я и инженер! – ответил я разгневанным тоном, к которому такой аристократ, как Луисито, не был приучен. – Меня обучал маркиз де Вобан собственной персоной, и я уже тридцать лет занимаюсь этим ремеслом. Моисей сделал воды Красного моря сушею за один день, и, если понадобится, я за полночи сделаю для вас сушей воды Майна.
Мой тон и моя уверенность в себе разоружили Грамона. Он выпил еще вина, запыхтел, колеблясь, но искушение было слишком велико.
– Я соглашусь с вами в одном: только идиот не воспользовался бы такой возможностью. Но есть одна деталь, которая делает ваш план нереальным: откуда, по-вашему, я достану материал для нескольких понтонных мостов?