Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 78)

Больше никто не сказал ни слова. Масоны, казалось, были не столь возмущены, сколь поражены. На протяжении четверти века им говорили, что Деттингенское сражение – одна из славных страниц национальной истории. И тут вдруг перед ними является какой-то невоспитанный и бесчестный проходимец, любитель хереса, у которого не хватает половины лица, и рассказывает им, не стесняясь в выражениях, всякие обидные вещи: что их король был толстозадым болваном; что их войско оказалось в ловушке и вело себя подобно крысе; и что, наконец, этот король и его армия спаслись вовсе не благодаря собственным заслугам, а потому, что французский аристократ повел себя как своевольный воришка. Ах, и к тому же – что Стюарт, герой кавалерии, был просто подслеповатым пьянчужкой. Вы помните: за ужином надо произнести речь о морали! Возвысить дух! Масонам все это не слишком понравилось.

По прошествии времени мне стало ясно, что ловушку в этот вечер расставил мне Бэнкс, Джозеф Бэнкс. Это было в его стиле. Когда он пришел разыскивать меня в ямайскую таверну, ему, вероятно, уже было известно, что масоны выбрали своим новым обрядоначальником негодяя, который внушал больше отвращения, чем камень, убивший Авеля. Однако все обернулось против него.

Англичане, на мой вкус, слишком заостряют внимание на личной ответственности каждого, и Бэнксу следовало об этом знать. Поскольку именно он организовал званый ужин, масоны решили, что вся вина за столь скандальный вечер лежит на нем. О эти чванливые лицемеры: для них важно было не то, что они узнали правду, а то, что истина показалась им оскорбительной. После этого каждый раз, когда Бэнкс приходил на собрание масонов, на него сыпалось больше угроз, чем на поросенка, который случайно забрел в мечеть. Естественно, он меня ненавидел. Что может быть самым страшным наказанием для короля, лишившегося трона? То, что вдобавок его же считают виновником потери трона.

Но оставим в покое Бэнкса, Джозефа Бэнкса, на некоторое время.

Как нетрудно себе представить, мои отношения с масонами кончились в тот самый вечер, что, по сути дела, меня вовсе не огорчало. Но настоящий честолюбец всегда старается втереться в высшие сферы, чтобы процветать. А в шестидесятые годы в Лондоне люди этого круга собирались в так называемых философских и литературных клубах, и эти собрания устраивались в частных домах, если при этом выполнялись два условия: их хозяевам надлежало иметь много денег и быть невероятно тщеславными.

Один из таких кружков устраивала milady Гланстон, пятидесятилетняя вдовушка, богатая и знатная, которая увлеклась моей персоной. (Как вы можете догадаться, не без соответствующих усилий с моей стороны.) Если забыть об ужасных губах, размалеванных помадой с мышьяком, об отвислых грудях, по форме напоминавших баклажаны, и о ляжках, которые были толще и мохнатее, чем у вепря, можно сказать, что milady еще не потеряла своей привлекательности. Ну ладно, на самом деле ничего привлекательного в ней не оставалось, но Суви-Длинноногу надо же было на что-то жить, а эта сердобольная женщина приютила меня в своем дворце, словно я был несчастной осиротевшей мартышкой, и выплачивала мне солидное пособие, а взамен выставляла меня напоказ во время собраний своих знакомых. Иногда, чтобы ублажить мою благодетельницу, я пару раз с ней перепихивался.

А ты не возмущайся, пожалуйста! Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, не строй из себя святошу. И кроме того, что мне оставалось делать? Отказать ей в этих плотских удовольствиях? В таком случае – как ты думаешь, сколько времени моя голова могла бы оставаться под ее кровом? Как смешно! О наши лицемерные времена, когда скорее обвиняют в низости и подлости бедняка, чем богача!

По правде говоря, я скоро вошел во вкус и наслаждался моим новым положением, несмотря на то что Гланстон нельзя было назвать чудом из чудес. В профиль ее лицо напоминало баранью морду, а плоть была такой дряблой, какой не бывает даже у осьминога, если оставить его дохлым под солнцем на целую неделю. Кроме того, она ужасно кашляла.

О этот кашель, ее непрекращающийся кашель. Гланстон кашляла без остановки весь день и всю ночь. Поначалу мне хотелось влепить ей пару пощечин, чтоб она заткнулась, но применить это средство не представлялось возможным. Всем заправляла она, и мне пришлось смириться с ее занудным кашлем, постоянным, как движение маятника напольных часов в салоне. По крайней мере, я убедил ее не сопровождать наши собрания своими концертами. Представьте себе, какой ужасный был бы конфуз! Какая-нибудь девица из хорошей семьи является с арфой под мышкой, мечтая показать свое искусство столь почтенной публике, но собравшиеся слышат только кашель milady, похожий на звуки, издаваемые крокодилом, который срыгивает гвозди.

На все остальное было бы грех жаловаться. Я могу быть интересным и, вероятно, даже блестящим собеседником, а если несколько цитат из классиков, парочка историй о варварах, населяющих сельву или пустыни, и рассказ о каких-нибудь приключениях доставляют удовольствие публике, почему бы и не удовлетворить ее любопытство? К тому же обычно в нашем салоне собирались лондонские буржуа, которые в жизни своей не видели ничего более экзотического, чем шотландские овчарки.

Жил я весьма неплохо. Благодаря Гланстон у меня водились деньги и было много свободного времени, поэтому я даже смог заняться созданием почтовой службы, которая работала по всей Европе и отвечала нуждам старых каталонцев в изгнании, разбросанных по разным городам и весям. Один из них, Сальвадор Льомпарт, благодаря моим стараниям оказался в Лондоне.

Во время осады 1714 года Льомпарт был офицером-интендантом. Я помнил его, хотя и довольно смутно. Мы начали переписываться. В Вене бедняга влачил жалкое существование, потому что императрица лишила каталонских изгнанников пенсии, которую назначил им ее отец, и Льомпарт остался без средств к существованию. Я всегда сочувствовал тем, кто оказался вдали от родины, и пригласил его приехать в Лондон и жить под моим покровительством.

Поначалу все шло прекрасно. Возможность разговаривать по-каталански так взволновала меня, что время от времени мне приходилось замолкать, потому что я не мог сдержать слезы. Вы уже знаете, что я всегда был ужасным плаксой. Он тоже разволновался, и мы бросились друг другу в объятия, словно парочка голубков.

Но плохо было то, что Льомпарт напоминал мне, кем мы оба были: два старикана, лишенные будущего, живущие воспоминаниями о давно пережитом. После нашей великой битвы канула уже половина века. А битву эту мы проиграли. Более того: нас разбили, нас погубили навсегда – наш мир, наше прошлое и наше будущее были уничтожены в тот день, 11 сентября 1714 года.

Льомпарт в моей памяти оставался энергичным юношей с кудрявыми, как на древнегреческих изображениях, волосами, который изо всех сил старался обеспечить всем необходимым, накормить и снабдить боеприпасами бойцов на бастионах Барселоны. И во что он превратился? В умственную и физическую развалину, измученную воспоминаниями о нашем поражении, страхом, скорбью и изгнанием. Двойной подбородок Льомпарта свисал, точно зоб у пеликана, а когда он снимал парик, лысая стариковская голова напоминала бильярдный шар. Его костлявые руки двигались медленно; чтобы проглотить суп, он поднимал тарелку до подбородка и прихлебывал жидкость с отвратительными звуками: буль, буль, буль. Когда я видел сиреневые пятна на его лице, к горлу у меня подступала тошнота. Вся его фигура напоминала чучело летучей мыши, сделанное много десятилетий назад и забытое на каком-то заброшенном складе. Жизненные силы никогда не оставляли меня, и в зрелые годы мне всегда на взгляд давали на двадцать лет меньше, поэтому в глубине души я не мог перенести того, что Льомпарт в некотором отношении служил мне зеркалом. Вдобавок он постоянно ныл. Ему не нравились ни город, ни климат, ни люди, ни их язык, ни нравы англичан, ни местная кухня, ни неоелизаветинский театр. Мой товарищ стал полностью от меня зависеть, присосался ко мне, как пиявка, поэтому я научился делать перерывы между нашими встречами. Забудем об этом.

Одним словом, если я был и не совершенно счастлив, то, по крайней мере, доволен, как жаба, развалившаяся на самом большом камне озера. Ибо, если подумать хорошенько, чего еще мог пожелать скиталец, который семьдесят лет с гаком только и делал, что болтался то туда, то сюда?

Мне кажется, что, если бы не Бэнкс, этот сукин сын Джозеф Бэнкс, я бы закончил свои дни в Лондоне.

Через несколько месяцев после скандала на собрании масонов этот негодяй осмелился явиться ко мне домой, точнее в дом milady. Ему пришлось трижды попросить меня о встрече, потому что я совершенно не доверял этому типу и предоставил ему аудиенцию в моем частном кабинете, и только из предосторожности: чтобы выяснить его намерения. Как оказалось, Бэнкс явился с абсолютно бредовым предложением: представьте себе, он предлагал мне отправиться на корабле некоего капитана Кука, никому в то время не известного, в путешествие с целью исследовать половину планеты и совершить множество открытий.

Поначалу я решил, что он шутит, и громко расхохотался. Вы же помните мою ненависть к водным пространствам. Ведь даже для того, чтобы переправиться через Ла-Манш, мне пришлось напиться до положения риз! А о моих давнишних путешествиях в Америку и говорить не стоит! И этот безумец предлагал мне пуститься в плавание, которое продлится пять лет! Преодолевать океаны! Исследовать Южное полушарие! Совершить кругосветное путешествие! И сделать это сейчас, когда я вот-вот достигну Мафусаилова века!