Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 80)

Что мне было делать? Я пропал. Если бы весь необходимый экстракт мать-и-мачехи можно было бы зараз налить в стакан, я бы напоил milady допьяна во время одной из наших гулянок, а потом исподтишка влил бы ей в рот лекарство, но доз-то было пятьдесят! Я даже подумал, что мог бы приходить к ней в спальню ночью и вливать ей в рот снадобье порциями. Но и это было невозможно. Из-за болезненного кашля ее бы просто вырвало, и она проснулась бы. И, если бы Гланстон увидела меня у своего изголовья с пузырьком в руке, наверняка ей бы это вовсе не понравилось! По меньшей мере milady вообразила бы, что я пытаюсь ее отравить.

Но если ничего не предпринимать, болезнь неминуемо разовьется, однажды поутру milady проснется с мандой зеленого цвета, и, хотя она и была небольшого ума, все подозрения падут на Суви-молодца.

Презрение. Позор. Крах всей жизни. Бэнкс, который начнет дергать за все доступные ему ниточки в высших сферах общества. Я представлял себе, как он прохаживается со своими приятелями по коридорам парламента: «Господа tories, господа whigs! Мы приютили под нашими небесами страшного преступника! Этот человек жестокий садист; он убил сотни невинных женщин и детей!» Именно так он и будет говорить. А то, что англичане обратили в рабство тысячи индейцев, как и то, что ямаси подняли восстание, дабы защититься от захватчиков, никого, само собой разумеется, интересовать не будет.

Если есть на свете народ, которому так же нравятся публичные казни, как каталонцам, так это англичане. Было бы интересно сравнить доходы двух продавцов сладкого жареного миндаля – барселонского и лондонского, – пока публика у виселицы наблюдает за казнями.

Вне всякого сомнения, в глубине души Марти Сувирия был хорошим человеком, потому что позвал к себе Льомпарта. Без меня бедняга стал бы зеркалом, которое темнеет, когда убирают стоящую перед ним свечу. Я не мог оставить его одного.

– Сальвадор, – спросил я его, – не хочешь ли ты отправиться в кругосветное путешествие?

И этот болван согласился.

К счастью, я принадлежу к породе людей, которые смеются над своими несчастьями. Вышло так, что в тот самый день, когда мы поднялись на борт корабля, Гланстон явилась в порт Плимута. Она каким-то образом проведала о моем отъезде.

Я лежал в своей каюте и уже заранее позеленел от морской болезни, хотя корабль еще даже не снялся с якоря. Когда меня оповестили о прибытии milady, я наотрез отказался сойти на берег. Наверняка ее промежность была такой же зеленой, как моя физиономия, и она явилась сюда, чтобы выколоть мне глаза кинжалом!

– Послушайте-ка, – настаивал этот негодяй Бэнкс, – что вам стоит сойти с корабля и попрощаться, как полагается воспитанному человеку.

– Вы не знаете женщин, – сказал я. – Как бы ты ни был им верен, они всегда найдут повод бросить тебя, как собаку.

– Но lady Гланстон по отношению к вам была воплощением щедрости!

– Я имел в виду английскую королеву.

Так я напоминал ему о нашей роковой беседе, которая привела меня на этот жуткий корабль, и о конце осады 1714 года. Получай! Он сделал вид, что не услышал моих слов, и в конце концов мне пришлось спуститься на берег в сопровождении четырех здоровенных моряков. Они якобы должны были защитить меня от гнева Гланстон, а на самом деле им поручили пресечь любую мою попытку к бегству.

Надо сказать, что я не раз попадал в даже более опасные передряги. И послушайте мой совет: если надо соврать, придумайте самую невероятную ложь, какая только придет вам в голову. Обычно лгунов ловят не на том, что они не умеют врать, а на недостаточно крупной лжи.

Я остановился в четырех шагах от milady, опасаясь, что она сама или кто-нибудь из ее слуг вытащит нож.

– Monseigneur! – сказала она, как только меня увидела. – Вы больны!

– От огорчения, milady, я опечален расставанием с вами. Кровь в моих жилах меняет цвет, когда вы далеко.

– Но… но… но… Мы могли бы быть счастливы, как никогда!

– Сеньора, в этом мире я предан вам, как никому другому, но есть иная верность, превосходящая эту. – Нагло врать мне ничего не стоило. – Я обязан верно служить вашему королю, не имею права раскрывать подробности своей важнейшей секретной миссии и не мог предупредить вас о своем отъезде. – Сказав эти слова, я склонил голову, словно передо мной был король Англии собственной персоной.

Чувствовал я себя довольно скверно, но моя способность к наблюдению, развитая в Базоше, никуда не делась. И к этому моменту я уже успел заметить одно очень странное явление: Гланстон не кашляла. Milady расплакалась, возвела глаза к небу, приложила руку к груди и запричитала, точно скверная, манерная актриса:

– О, о, о, какое несчастье! Почему одна хорошая новость всегда сменяется дурными известиями? То, что дарует нам судьба одной рукой, она сама отбирает другой. Стоило кашлю оставить меня в покое, как вы покидаете меня!

И тут Гланстон рассказала, что два дня тому назад, как раз в то время, когда я тайком собирал чемоданы и убегал через черный ход ее дома, она посетила персидского врача, который недавно поселился в нашем районе, чтобы он избавил ее от постоянного кашля. И как вы думаете, какое снадобье он ей прописал?

Не больше не меньше, как сто пузырьков экстракта мать-и-мачехи! Не знаю, окончательно ли она избавилась от кашля, но от венерической заразы это средство ее точно вылечило, потому что мне вполне хватило моей дозы, а milady получила двойную.

Я чуть не потерял сознание. Мне не было никакой нужды возвращаться на корабль. Но после моих слов о «жизненно важной секретной миссии» иного выхода у меня не оставалось, да и свита из четырех моряков не дала бы мне смыться.

О плавании я предпочитаю умолчать. После смерти меня вряд ли ждет место хуже, чем этот корабль, этот треклятый «Индевор». «Индевор»! «Усилие»! Это мне приходилось прилагать последние усилия, чтобы не выблевать все кишки, печень, сердце и легкие. С палубы корабля видно было лишь безбрежное пространство, поглотившее наше судно. А в крошечной каюте, которую я делил с Льомпартом, моим глазам открывались только ее четыре стены. Большую часть времени я и проводил там, растянувшись на матрасе.

В первый же день нашего плавания этот мерзавец Бэнкс потрепал меня по плечу, и мы поговорили на самые общие темы. На самом деле говорил только он, потому что я не переставал сплевывать тонкие струйки слюны в ночной горшок, думая, что вот-вот умру.

– Капитан настроен оптимистически, – сказал Бэнкс между прочим. – По его подсчетам, погибнет только половина нашей команды.

Великолепно! Никогда в жизни мне не приходило в голову посвятить мои следующие годы столь приятному занятию. Но, в общем, морское плавание не стоит описывать, ибо во время его ничего не происходит. Или вернее сказать так: происходит только то, что ничего не происходит, если не считать огромной волны, которая около мыса Горн унесла в море пятерых моряков. Да еще несколько дней спустя один из их товарищей сошел с ума и прыгнул за борт. Акулы, следовавшие за кормой «Индевора», которая служила им кормушкой, потому что они питались всеми нашими отбросами, расправились с беднягой в один миг.

В каюте мы с Льомпартом постоянно ссорились из-за ночного горшка: мы ругались и готовы были пустить в ход кулаки, как глупые мальчишки. Капитан Кук, который оказался удивительно терпеливым и добрым человеком, обходился с нами именно так, как обращаются с избалованными ребятишками: он то с улыбкой укорял нас, то грозил нам пальцем. Но мои беды на этом не кончались.

Вам, наверное, будет трудно поверить моему рассказу, но клянусь, это чистая правда. Кок занимался приготовлением отвратительных похлебок на основе измельченного солода и огромного количества кислой капусты. Жуткая мерзость. Так вот, самым удивительным было то, что Кук приказал всем, от последнего юнги до капитана, то есть самого себя, неукоснительно потреблять эту вонючую жижу. Он сам пристально следил за исполнением этого приказа, и те, кто не вылизывал дно своей миски, немедленно подвергались порке.

Измельченный солод! Тухлая капуста! А ведь я так привык к изыскам французского повара milady. По словам Кука, благодаря подобной диете экипаж не заболеет, но я был иного мнения. Мне казалось, что от такой еды мы все загнемся. Я плакал целыми днями.

В первые дни мы с Льомпартом обедали вместе с офицерами за столом, во главе которого восседал сам Кук. Капитан очень скоро понял, что перед ним только два брюзгливых и больных старикана, случайно оказавшихся на его корабле, и решил лишить нас этой привилегии. На самом деле Бэнкс, придумавший какой-то повод для такого решения, оказал услугу нам обоим. Как мог я есть эту гадость, если меня беспрестанно мутило? Но я не был каким-то проходимцем, которого завербовали в городских трущобах, и пороть такого старика было бы совсем некрасиво, поэтому в моем случае Кук предпочел смотреть на неповиновение сквозь пальцы, но велел мне пить понемногу фруктовые соки. Я послушался, в первую очередь потому, что мой больной желудок ничего больше не принимал[65].

Когда мы наконец добрались до Таити, морякам пришлось спустить меня с «Индевора» на берег с завязанными глазами: я не мог ни одного дня больше видеть эту бескрайнюю водную даль, которую называют Тихим океаном. Сами посудите, подходит ли ему такое имя, если нрав у него прескверный, а в его глубинах погибло множество людей.