Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 73)

Однако начнем рассказ с самого начала. Если я поднялся на борт корабля Кука, то это случилось потому, что в 1768 году я находился в Англии. Как вы помните, с 1714 года моя жизнь представляла собой бесконечные передвижения то туда, то сюда, всегда вдали от Каталонии. В Англии меня принимал некий Бэнкс, Джозеф Бэнкс, английский аристократ, столь же любезный, сколь и ученый. Наша переписка завязалась, потому что Бэнкс обменивался письмами с обширной сетью ученых по всей Европе, и кто-то из них рассказал ему обо мне, представив меня в качестве «путешественника и исследователя». Пожалуй, доля правды в таком определении была. Но из-за условностей, которые присущи эпистолярному жанру, Бэнкс не мог понять одной простой вещи: большинство моих путешествий я совершил против своей воли.

Как бы то ни было, Бэнкс стал писать мне, а я в то время, в начале шестидесятых годов, находился в Берлине. В своих посланиях Бэнкс задавал мне тысячи вопросов о флоре и фауне Америки, Африки, Трансильвании и всех прочих потаенных уголков нашей планеты, где только когда-либо касался земли зад Суви-Длиннонога, а я с удовольствием отвечал ему и удовлетворял его любопытство. Имейте в виду, что Суви-молодец был воспитан в Базоше, где царил культ внимания к мелочам, и мои органы чувств запоминали все детали увиденного, подобно тому как монах заучивает свои молитвы. Несмотря на прошедшие годы, я мог без тени сомнения или колебаний рассказать о количестве волосков в усах американского бобра и их толщине, обо всех поворотах и заводях сибирских рек, которые мне пришлось переплыть, или о формах некоторых африканских деревьев, чьи ветви похожи на корни.

Вероятно, я произвел на него впечатление, и после стремительного обмена письмами Бэнкс стал усиленно приглашать меня навестить его в Лондоне. По правде говоря, я принял его приглашение потому, что в те годы немного повздорил с Маленьким Фрицем[55] и мне было предпочтительнее покинуть Пруссию.

Бэнкс. Джозеф Бэнкс. Он никогда не был мне симпатичен. Для начала, Бэнкс принадлежал к числу набожных ученых, одержимых своими коллекциями растений и букашек. Назвать его ханжой будет мало. Если бы кто-нибудь положил жука-навозника на декольте дамы, уверяю вас: взгляд Бэнкса устремился бы на насекомое, а не на дамский бюст. В его доме бренди хранили не в бутылках, а в колбах, внутри которых плавали трупы ящериц и прочих дохлых тварей. А в одной из комнат и вовсе хранилась жуткая коллекция зародышей трехрогих козлят и тому подобных извращений природы. Хорошенькое применение для бренди! Бэнкс ненавидел все приятные и естественные занятия, и в его душе находилось место только для трех предметов: науки, масонства и высоких материй. Как мне могла нравиться подобная личность? Однако поначалу я не мог его ни в чем обвинить. Совсем напротив: Бэнкс считал своей огромной заслугой мое присутствие в Лондоне и поспешил похвастаться этим успехом, представив меня в обществе. Бедняга Бэнкс! Он никак не мог вообразить, как будут развиваться события.

Сразу после моего приезда в Лондон Бэнкс пригласил меня на ужин, устроенный в мою честь, куда явилась также дюжина его приятелей – все как один были учеными и богачами, занимали важные посты и могли оказывать влияние на общество. Так вот, во время этого приема случился небольшой казус, который определил мою судьбу в Англии. И навлек на меня всевозможные несчастья! Вот как это произошло. Вечер был жарким, и после десерта, когда я уже перезнакомился со своими амфитрионами и мы курили превосходные сигары, у меня возникло естественное желание закатать рукава рубашки. Кто-то из присутствующих заметил татуированные Знаки, которые показались на моем правом запястье.

– Одну минуточку, – сказал этот человек. – В школе Вобана ученикам татуировали некие символы, и ваша татуировка на них, по-моему, похожа.

– Не просто похожа, это и есть Знаки, – ответил я. – Я горжусь тем, что меня обучал сам маркиз, который наносил мне татуировки, когда я заслуживал их, осваивая его науку.

Все присутствующие, включая меня самого, в это время курили, и после моих слов изо всех ртов без исключения вырвались круглые и изумленные кольца дыма.

– А сколько Знаков вы получили у маркиза? – спросили они хором. – Четыре, пять?

Я счел необходимым закатать рукав еще выше, и все головы наклонились к моей конечности. Гости считали татуировки по мере того, как они оказывались на виду: шесть, семь, восемь… Девять Знаков! Перед ними был настоящий Девять Знаков!

– Но, sire! – воскликнули они в один голос. – В таком случае вы наш Господин и Повелитель!

Их господин и повелитель? Само собой разумеется, я не постигал, что они имеют в виду.

Здесь, вероятно, мне следует пояснить несколько деталей. Во-первых, Бэнкс и его приятели были масонами[56], о чем я тогда даже не подозревал. А во-вторых, в кругах масонов было принято восхищаться инженерами времен Вобана, чего я тоже не знал.

Эти люди считали маркиза де Вобана духовным предтечей самых избранных из них, а масоны могут быть очень избирательны.

Обратите внимание, что великого инженера Вобана они называют «великим зодчим», символами масонства являются такие инструменты инженеров, как циркуль и наугольник, и в целом идеи мирового прогресса и рациональности космоса, которые мне внушали в Базоше, масоны также разделяют. Если вы уже читали рассказы о моей жизни, вам известно, что знаменитые инженеры наносили на предплечье своих учеников Знаки по мере того, как ученики продвигались по иерархической лестнице инженерного искусства. Я удостоился чести получить девять знаков, что делало меня в моем почтенном возрасте одним из самых выдающихся представителей своего дела.

В тайных кругах Просвещенного Сообщества, как помпезно выражались о себе сами масоны, стали распространяться слухи о том, что в Плимуте высадился с корабля Девять Знаков. Очень скоро они разыскали меня и принялись всячески ублажать, а я не стал сопротивляться. Почему бы и нет? Их поклонение приносило мне немалую выгоду, а я лишь недавно приехал в чужую страну и нуждался в любом покровительстве, чтобы найти теплое местечко для моей старой каталонской задницы.

Однако я никак не мог предвидеть, что из-за этого Бэнкс заточит на меня зуб. Он почувствовал, что теряет свои позиции, и очень скоро проникся ко мне тихой и глухой ненавистью, столь же сильной, сколь потаенной. Я этого вовсе не добивался, не в последнюю очередь потому, что, как вам уже стало ясно, на все это масонство мне было наплевать. Но так уж получилось. Масоны подчинялись строжайшим правилам иерархии, и, поскольку я обладал Девятью Знаками, они решили, что мне надлежит занять место их обрядоначальника, каковым как раз и был бедняга Джозеф Бэнкс. Таким образом, мой амфитрион лишался своей ведущей роли вожака масонов именно потому, что пригласил меня ступить на английскую землю. Естественно, его титул был просто почетным, но в масонских ложах символы возводятся до категории законов, и Бэнкс почувствовал, что его свергли с престола, в буквальном смысле этого слова. Но хуже всего было другое: поскольку я превратился в некое подобие масонского папы, руководители ложи настаивали, чтобы я произнес некую приветственную речь.

Я! Марти Сувирия, Суви-Длинноног, самый отъявленный прохвост века, оказывается, должен обучать патрициев Англии морали и добропорядочности! И самое ужасное: лондонские масоны дополнительно унизили Бэнкса, потребовав, чтобы именно он подготовил это мероприятие. Бэнкс согласился, закусив губу. Мне вспоминается, что он предложил мне произнести эту треклятую речь в тот день, когда Суви-молодец был не просто пьян, а мертвецки пьян.

В шестидесятые годы западные районы Лондона превратились в беззаботную колонию уроженцев Ямайки. Не прошло и месяца с тех пор, как Суви ступил на английскую землю, а он уже стал завсегдатаем их таверн, где не было недостатка в гроге и в грудастых девицах. Бэнкс нашел меня в самой отвратительной из них, где толпилась куча цветных, а оркестрик из бывших рабов производил больше шума, чем сам Юпитер-громовержец. Под мышками я держал двух черных красоток.

Когда Бэнкс нашел меня, ему пришлось говорить со мной, крича слова прямо мне в ухо, потому что музыка была ужасно громкой.

– О какой еще, черт возьми, речи вы говорите? – прервал его я, показывая на моих ямайских красоток. – Неужели вам кажется, что такой старикан, как я, может рассуждать о морали?

– Вы должны произнести эту речь! – настаивал он. – Братьям, – добавил Бэнкс, имея в виду масонов, – необходим маяк нравственности.

На протяжении моей жизни мне дали немало прозвищ, но ни одно из них не было столь нелепо. Маяк нравственности! Я постарался избавиться от Бэнкса, хихикая и рыгая. Мне кажется, бедняга уже давно возненавидел то первое письмо, которое положило начало нашему знакомству. В эту минуту он оступился: глиняный пол таверны прикрывали хлипкие доски, и, когда одна из них проломилась, дорогие ботинки Бэнкса погрузились грязную жижу.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся я. – Очевидно масоны убедили вас напасть на меня, и во время отступления мосты рухнули, как это случилось с герцогом Грамоном в Деттингенском сражении.

Как это ни странно, именно эти слова помогли Бэнксу придумать выход из положения.