Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 72)

Суви-молодец присутствовал на похоронах Вербома. Он стоял в первом ряду и рыдал, как лицемерная Мария Магдалина, разведя кругом сырость, а потом выразил сочувствие вдове и двум детям мясника из Антверпена и поцеловал их всех в лоб и в обе щеки. Родственники Вербома сочли за честь, что сам король Пруссии прислал своего представителя на эту церемонию. И, по правде говоря, все присутствующие были тронуты, видя, как выдающийся дипломат целует и обнимает всех домашних покойного, включая прислугу и особенно лакея с длинным шрамом на правой стороне головы. Ха-ха! Мне бы хотелось описать свои чувства подробнее, но, к сожалению, я должен продолжать рассказ. Добавлю только, что история славной гибели Вербома обрела краткий эпилог, достойный обычных шуточек Mystère.

Несмотря на все преимущества дипломатической неприкосновенности, инстинкт подсказывал мне, что из Барселоны надо смываться: рано или поздно кто-нибудь сумеет связать концы с концами. Итак, уладив последние дела, мы с Анфаном незаметно перешли границу, но перед этим я написал одно длинное письмо.

На прощание я поручил прусскому консулу доставить мое послание родственникам Вильяроэля. Как это свойственно всем пруссакам, консул задал мне множество вопросов, чтобы иметь возможность исполнить мое поручение незамедлительно и споро. Где именно проживает эта семья? Мне пришлось прервать его рассуждения способом, принятым в прусской армии: я не имел ни малейшего понятия, где найти семью дона Антонио, но это было дело проходимца-консула, а не мое. Или он доставит письмо быстро и самым надежным способом, или я позабочусь о том, чтобы Маленький Фриц отправил его служить в какое-нибудь уютное местечко – например, в южные края России, где татары подают на завтрак яйца иностранцев в медовом соусе.

Естественно, консул выполнил свою задачу с прусской расторопностью, и в доказательство тому всего шесть месяцев спустя до меня дошел ответ Иньиго, старшего сына Вильяроэля.

Как вы помните, именно встреча в Сеговии с доном Антонио, изможденным долгим заключением, дала мне необходимые силы, чтобы отомстить Вербому за все. Прочитайте ответ Иньиго на мой пространный отчет об убийстве колбасника из Антверпена и смейтесь, сколько вам будет угодно. Я на вас не обижусь.

Я отвечаю на ваше послание только из уважения к долгому пути, который преодолело это письмо, прежде чем мы, дети генерала дона Антонио де Вильяроэля Пелаэса, смогли его распечатать. Ваше сквернословие, неточность ваших оценок, ваша недоброжелательность по отношению к большей части рода человеческого, не говоря уже о низости вашего поведения, доказывают, что эти строки были написаны существом, далеким от христианских добродетелей.

Да будет вам известно, что генерал Вильяроэль никогда бы не совершил столь низкого поступка даже по отношению к недругу, который заслуживал бы смерть, и тем более не стал бы ликовать по поводу столь жестокого результата. Что же касается предполагаемой встречи с нашим отцом в Сеговии, либо это бредовая ложь, либо вы стали жертвой обмана или ошибки.

Вы не могли видеть моего отца в 1743 году, поскольку существует неопровержимый факт: он умер в 1726-м, так и не выйдя на свободу, в которой ему отказали, несмотря на мирный договор, подписанный императором, и соответствующие обязательства, принятые в дополнение к последнему, об освобождении всех офицеров австрийской армии, заключенных на территории Испании. Знайте также, что приспешники и секретари короля не только держали нашего отца в каземате, куда не проникали ни солнечные лучи днем, ни лунный свет ночью, но и распространяли слухи о его освобождении милостивым государем. На самом деле судьба нашего отца была гораздо ужасней.

О стены каземата в Ла-Корунье, где его содержали, бились волны Атлантического океана, и каждый день во время прилива его камеру затопляла холодная вода. Она доходила ему до колен, и так продолжалось бесконечно: зимой и летом, осенью и весной. Одному Богу известно, как христианин может долгие десять лет, год за годом, выдерживать такую пытку и не умереть.

Задолго до смерти у моего отца уже отнялись ноги от ступней и до бедер[54].

Я помню, что, читая это письмо, я чесал в затылке так, словно там поселилось целое стадо вшей. Вот это да! Как были правы мои учителя в Базоше! Туман чувств скрывает от нас действительность. Поддавшись шквалу эмоций, я захотел увидеть на маленькой площади в Сеговии дона Антонио. Тот старик им не был, но, хотя его лицо оказалось прямо перед моими глазами, грусть заставила меня увидеть желаемое. Я же говорю, даже на самом близком расстоянии наши чувства способны исказить реальность.

Что касается похорон колбасника из Антверпена, я опишу вам наш последний разговор, чтобы он сохранился в истории дурного вкуса, скверного поведения и нечестных побед.

Вербом лежал в роскошном открытом гробу, освещенном восьмью свечами, каждая высотой в пять ладоней. Как холодно было в этом храме! Но я сказал себе, что Вербом, лежавший неподвижно, в добром здравии и в полном сознании, но не имевший ни малейшей возможности попросить о помощи, наверное, страдал от холода гораздо более страшного.

Я попросил у родственников Вербома разрешения приблизиться к открытому гробу для последнего прощания под предлогом того, что хотел положить покойнику скромную булку из обычного солдатского пайка, как символ долгих лет службы этого человека в королевской армии.

Я встал на колени у гроба и прошептал Вербому на ухо, укладывая булку ему под мышку:

– Я знаю, что ты меня слышишь. Когда ты сможешь снова двигаться и дышать, ты будешь лежать в гробу, замурованном в глубоком и темном склепе, и никто не придет тебе на помощь. Весь род человеческий о тебе забудет: визжи сколько влезет, никто тебя не услышит. Ты будешь биться головой о крышку гроба и скрести его стенки. И, когда у тебя пропадет голос и от твоих ногтей ничего не останется, подумай о своих делах. Долгие годы ты разрушал жизни невинных людей, чьей единственной виной было желание воспользоваться первым и основным своим правом: защищать свои дома и свою свободу от тирана. Наши предки назвали Барселону Magna parens – «Великой среди равных», в честь афинской и изократической традиции, которой он следует. А теперь подумай о доне Антонио. Тебе никогда не сравниться с его величием, ты никогда не уподобишься благородным людям, боровшимся с тобой, тысячам горожан, погибшим на стенах Барселоны. Они навсегда упокоились вместе, объединенные своими скромными делами и своей вящей славой. Ты сделал все чтобы разрушить Барселону и то, что она олицетворяет, а теперь в глубинах земли этого города обретешь свое последнее и уединенное пристанище, вдали от людей и покинутый ими. Чтобы угодить своим господам, ты создал памятники смерти, а сейчас вот-вот попадешь в ее объятия. Плод твоих усилий станет твоей могилой.

По опыту я знал, что тело страдает от жажды гораздо больше, чем от голода, и поэтому приказал выпечь булку, в которую, кроме обычной мерки соли, насыпали еще тридцать. В поисках влаги Вербом положит в рот пустыню. И, оставшись наедине с горбушкой, рано или поздно станет ощупывать корку пальцами. Накануне вечером я провел немало времени, втыкая в нее крошечные гвоздики. Человек, замурованный в склепе, попробует покончить с жизнью, но у Вербома ничего не получится: гвоздики были так малы, что не могли убить его, даже если бы он стал их глотать или колоть ими глаза. А их шляпки, воткнутые в корку хлеба, составляли буквы слов, которые кончики пальцев негодяя непременно прочитают. Никакой бессмертной фразы я не придумал и в конце концов написал первое, что пришло мне в голову: «Ну и дурак же ты».

Australis. Южные земли

История злополучного путешествия, которое Марти Сувирия совершил под командованием знаменитого капитана Джеймса Кука на британском корабле «Индевор». В результате шантажа Сувирии поневоле пришлось присоединиться к этой важной научной экспедиции, чья цель состояла в наблюдении за прохождением Венеры по диску Солнца в небесах над островом Таити, а также в изучении новых земель южного полушария; однако его присутствие на корабле только мешало команде, раздражало офицеров и нарушало работу ученых; единственным вкладом в науку и всемирную географию означенного изгнанника Сувирии стали его интимные отношения с дюжинами таитянок и представительниц племени маори, а результатом его похождений стало то, что его бросили на самом далеком, неизведанном и опасном берегу Южного полушария. В этой главе также раскрываются все тайны знаменитого Деттингенского сражения, победу в котором в 1743 году одержали англичане, хотя эта история не имеет ничего общего с Таити, Куком или кораблем «Индевор», а только с желанием инженера Сувирии отомстить французам, которые взяли Барселону в 1714 году.

Только невероятное сочетание обмана, ошибки и недоразумения заставило меня отправиться в путешествие с Куком. Вы сами можете себе представить всю нелепость моего присутствия на этом корабле, ведь экспедиция началась только в 1768 году, когда мне было уже за семьдесят. И мало того: мне кажется, вы уже осведомлены о том, что вода вызывает у меня настоящее отвращение. Некоторым людям, и мне в том числе, выпало на долю страдать от подобной болезни, названия которой люди еще не придумали. Я всегда старался держаться как можно дальше от любого объема сей жидкости, если он превышал тот, что помещается в ванне. Стоит мне оказаться среди водного пространства, как у меня создается впечатление, что мои легкие наполняются верблюжьей мочой. Мое лицо приобретает оттенок свежего артишока, а руки дрожат так, будто на меня движется отряд французских гренадер.