Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 71)

– И знайте, что я буду за вами следить! Рано или поздно вы попадете в мои лапы, и я надену на вас столько кандалов, что вам придется передвигаться ползком. Вам от меня не уйти!

Тут случилось непредвиденное: согласно моему плану, разъяренный Вербом должен был броситься за мной по коридору, длина которого равнялась двадцати шагам. Но вместо этого он вернулся в свой кабинет. Дело дрянь.

Я остановился и, замерев посередине коридора, закричал:

– Знайте же, что меня били, надо мной жестоко издевались в вашем присутствии, и я немедленно отправлюсь в консульства Франции и Англии, а еще Голландии, и заодно в представительства Австрии и Португалии, и всем им там продемонстрирую мое тело дипломата, измученное пытками в вашем доме!

Мой прием сработал: мясник из Антверпена снова высунулся из двери своего кабинета:

– Что за ерунду вы тут мелете? Ни я сам, ни кто бы то ни было в моем доме до вас даже не дотрагивался!

– Как это не дотрагивался? – сказал я. – А это что такое? – Тут я снял маску и показал следы от картечи – все раны, которые так и не затянулись за три десятилетия, прошедшие с 1714 года, и все еще гноились.

– Этим вашим ранам больше тридцати лет, мерзкий паскудник!

– А какое это имеет значение?

Тут я нарочито театральным жестом швырнул свою фарфоровую маску на каменные плиты пола, и она разлетелась на тысячи осколков, словно разрывной снаряд. (И не пиши, что это была запасная маска, самая дешевая. Я все заранее продумал, а настоящий каталонец никогда денег зря не тратит.)

Для Вербома это было слишком: он не просто напал на меня, а налетел, точно бык на арене. В узком коридоре едва хватало места для его туловища и его ярости. Туша голландца рухнула на меня, точно скала во время камнепада, и он заорал:

– Я убью вас, клянусь богом! Убью, как собаку!

Кулаки Вербома напоминали молоты, а в последние годы он, наверное, еще сильнее растолстел, потому что под его тяжестью я оказался придавленным к полу и не мог двигаться. Как это ни странно, меня спасла дворцовая гвардия.

– Monseigneur, monseigneur! – кричали они, хватая его за руки и уводя из коридора. – Не поддавайтесь на его провокацию, он именно этого и хочет!

Видя, что они удаляются, я воспользовался случаем, чтобы попрощаться по-сувирийски:

– Черт тебя дери, Вербомчик, какой же ты страшный! Даже без маски я гораздо красивее тебя! Я очень скоро до тебя доберусь! – После этих слов я развернулся и широкими шагами пошел к выходу.

– Нет! – заорал он. – Это я вас поймаю!

– On verra, – ответил я, не оборачиваясь и не останавливаясь. – Посмотрим.

Но краем глаза я успел увидеть, что все идет по плану.

Любовь к портвейну делает тех, кто его пробует, существами, чью жажду невозможно утолить. Встреча со мной, tawny и наша потасовка пробудили аппетит грузного, полнотелого Вербома. Я еще не успел дойти до конца коридора, когда он, задыхаясь от гнева, выгнал из кабинета гвардейцев и захлопал в ладоши, вызывая какого-нибудь слугу:

– Скорее! Налейте мне портвейна!

На другом конце коридора, согласно нашему плану, незамедлительно появился не кто иной, как Нен. Увидев его, я понял, что Вербому крышка.

На самом деле всю предыдущую сцену я разыграл с одной-единственной целью: удалить стражников Вербома и позволить Нену остаться с ним наедине. Обычно напитки голландцу подавали другие люди, но, поскольку сейчас он сам позвал кого-нибудь из слуг и к тому же был сильно возбужден, Йорис ничего не заподозрил.

А теперь подумаем о колбаснике из Антверпена. Нам известно, что он всегда следил за руками, которые открывали для него бутылку и наливали из нее вино. Представим себе то возбужденное состояние, в котором он пребывал, когда наблюдал за Неном, давно ему знакомым слугой. Перепалка занимала его мысли, а сердце от злости билось неровно. Вербом думал гораздо больше обо мне, чем о собственной безопасности, когда Нен, как всегда, откупорил бутылку и налил немного темно-золотистой жидкости в бокал. К тому же, если вы помните, Суви-молодец превратил стол в кабинете в настоящий лабиринт стекла и хрусталя: на нем по-прежнему стоял мой бокал и бокал, приготовленный мной для Вербома, два бокала гвардейцев, которые я тоже успел использовать, и моя бутылка tawny. Рука Нена двигалась среди этого леса разных предметов и при этом отнюдь не была невинной.

Накануне вечером этот прохвост приклеил себе на ладонь крошечный и незаметный стеклянный флакончик. Такому ловкому обманщику и лжецу, как мой сообщник, не стоило никакого труда наполнить бокал Вербома, естественно, портвейном и одновременно вылить туда содержимое флакона. А что было в этом флаконе? Отвар черной репы.

Вербом пребывал в таком возбуждении, что попросил наполнить свой бокал три или четыре раза. Он проглатывал вино залпом и немедленно требовал еще, наблюдая в окно за тем, как удаляется Суви-молодец.

– Сукин сын! – воскликнул он. – Я прикажу, чтобы тебя повесили за щиколотки головой вниз! На этот раз тебе несдобровать! И пусть он высохнет на солнце, как треска!

Так вот, на самом деле тверже, чем соленая треска, стал именно Вербом. Через несколько часов отвар черной репы начал действовать. Вербома нашли на полу его кабинета, и все предположили, что его старое сердце не выдержало волнения, вызванного встречей с давним и заклятым врагом. Все сочли его мертвым и, как прочих мертвецов, положили в гроб.

Из Сьютадельи я отправился на берег моря, туда, где умерла Амелис. В неустанном плеске волн есть некая сила, которая заставляет человека заглянуть себе в душу и свести счеты с самим собой. Я довольно долго смотрел на этот уголок морского берега, как будто это была самая святая из гробниц. Tingues cura de l’Anfan. Бедная Амелис: она умерла, не зная того, что несколькими минутами раньше ее сын погиб. Как мог я позаботиться о нем? Этот груз всегда лежал на моей душе, и сны только обостряли мою боль: в этой жизни инженер может покорить самую высокую из стен, но даже самый зыбкий из ночных кошмаров ему неподвластен. О том, что близко, о том, что рядом: боль и память способны перенести нас в далекое прошлое. Для меня время в этом уголке берега остановилось; когда я ступал на его песок, я переносился в 11 сентября 1714 года, словно всех прошедших лет и не было.

Нен пришел туда, как мы с ним договорились, и, подмигнув мне, сообщил:

– Вербомчик выпил всю бутылку.

Я кивнул, не глядя на него, потому что береговой песок все еще занимал мои мысли, однако Нен хорошо справился со своим делом и заслуживал лучшей награды. Я протянул ему руку и сказал:

– Спасибо. Вербом был опухолью этого мира. Мне кажется, в Барселоне не найдется ни одного человека, который бы не был нам благодарен.

– Что вы думаете делать дальше? – спросил Нен.

– Я вернусь в Берлин, – ответил я откровенно. – Двенадцатого сентября тысяча семьсот четырнадцатого года я оставил этот город, потерпевший поражение и занятый врагом. Ничего сейчас не изменилось, а у меня здесь не осталось ни друзей, ни родных.

– Я неплохо говорю по-немецки. Если вы разрешите мне поехать вместе с вами, я очень скоро смогу найти себе занятие.

– О, я нисколько в этом не сомневаюсь! – съязвил я. – С вашим опытом и способностями вам в любом уголке мира будет сопутствовать успех. – Тут я оторвал взгляд от песка и посмотрел ему в лицо. – Но на кой черт вам ехать со мной в эти холодные края?

– Да ладно, – сказал он с улыбкой. – На самом деле вам это уже давно известно.

Что он имел в виду? До той минуты ненависть к Вербому и жажда убийства настолько владели всем моим существом, что я почти ничего больше не видел и ни о чем другом не думал. Пока я разглядывал каждую морщинку и каждый изгиб его лица, Нен заговорил:

– Во время штурма одиннадцатого сентября мою мать и моего брата убили, а меня ранили после полудня. Ночью какие-то солдаты Коронелы вытащили меня из-под развалин и доставили в сиротский приют. Я не смог отправиться на поиски отца, пока не поправился, но было уже поздно. Он был тяжело ранен, но бурбонские ищейки его разыскивали, и ему пришлось бежать за границу, хотя снарядом ему снесло половину лица.

Рука у меня задрожала, но, несмотря на это, я дотронулся двумя пальцами до его щеки.

– Но ведь тебя убили, – сказал я дрогнувшим, растерянным голосом. – Бальестер сказал мне, что тебя настигли пули, и я слышал твои стоны.

– Ты видел мой труп?

Я покачал головой.

– Если бы убить меня было так просто, – добавил он, – мы бы сейчас здесь не стояли.

Как вы помните, я вышел из Сьютадельи без маски. Мои страшные раны были открыты солнцу и соленому морскому ветру. Анфан обнял меня и поцеловал каждый шрам, оставленный картечью в тот далекий и страшный день на левой стороне моего лица. Я смог сказать только:

– Амелис даже после смерти знала, что ты жив. Все это время она пыталась мне об этом сказать.

– Я знаю, – ответил Анфан. – А теперь ответь: я ведь правильно поступил, когда не захотел говорить тебе, почему ненавижу Вербома? Ты бы не разрешил мне участвовать в заговоре.

О том, что близко. Я уже сказал в самом начале: иногда, в отдельных случаях, нам бывает трудно разглядеть то, что находится прямо у нас под носом. Но все же почему я не догадался, что Нен – это Анфан? Согласен, мы расстались несколько десятилетий назад, и, когда я видел его в последний раз, он был еще ребенком. Анфан не ошибался: без его помощи справедливость бы никогда не восторжествовала. Иногда, в отдельных случаях, мы не видим того, что находится прямо у нас под носом, потому что не хотим этого видеть.