Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 70)

– А он сам не раскупоривает бутылки? – спросил я.

– Вербом свято верит в иерархию человеческих отношений. По его мнению, если человек его происхождения и звания унизится до того, что собственноручно откроет бутылку портвейна и нальет себе бокал, он уронит свое достоинство. Все мироустройство нарушится, ибо есть ли смысл жить в мире, где слуги не выполняют свои обязанности и господам приходится работать самим? – Тут Нен вскипел. – Это свинья, первостатейная бурбонская свинья, вот кто он такой! Но, как я вам сказал, глаза этого бегемота всегда следят за руками, которые открывают бутылку.

– Расскажите мне еще немного о себе.

– Не хочу!

– Будьте так любезны! Меня не интересуют всякие детали, я просто хочу знать, на что вы способны. Если вы хотите помогать мне, скажите, чем вы занимались раньше?

– А, вы об этом! – Он немного расслабился. – Что вас интересует? Честный труд, которым я зарабатывал на жизнь, или прочие мои занятия?

– Расскажите обо всем.

– Один раз я работал охранником в публичном доме.

– А как же честный труд?

– Кажется, вы меня не совсем поняли. Честным трудом за всю свою жизнь я занимался только там, в публичном доме. Меня хватило на три дня.

– А что же еще вы делали? Какими позорными ремеслами занимались?

– Вы хотите услышать подробный рассказ или сокращенный?

– Будьте кратки.

– Хорошо. Я был аферистом, наемным убийцей, душегубом, солдатом удачи, вором, грабителем в городе и разбойником на большой дороге. Некоторое время я занимался морским промыслом, то есть был пиратом – захватывал силой корабли, брал заложников и допрашивал их. Я отлично умею пытать каленым железом богачей и торговцев, которых ненавижу не меньше, чем Бурбонов. Мне приходилось торговать рабами и оружием и перевозить награбленные драгоценности. Я насиловал мужчин и женщин, хотя проделывал это с мужчинами только для того, чтобы их унизить; воровал скот, деньги, золото, серебро, специи и любые богатства, которые только можно унести. Меня нанимали, чтобы поджигать дома, амбары и урожай на полях. Я подделывал документы и выдавал себя за другого человека, а в детстве занимался проституцией. Можете записать себе, что в этом деле у меня большие способности, и в трудные моменты я возвращаюсь к этому занятию, но обычно в сочетании со своей деятельностью шантажиста и вымогателя: в этом искусстве я достиг невероятных вершин. А сейчас, наконец, я служу шпионом и работаю на пруссаков: на самом деле срать я на них хотел и делаю это только из ненависти к Бурбонам. Ах да, совсем забыл: в Турции я грабил могилы и удавкой работаю неплохо. Но на самом деле насилие меня особо не привлекает: я всему предпочитаю ловкость рук, в искусстве воровства мне нет равных; эти десять пальцев, которые вы видите у меня на руках, monseigneur, способны украсть крылья у ангела, а тот даже ничего не заметит. Вам это может пригодиться?

Я все обдумал, кое-что подготовил и послал Вербому записку на бумаге, украшенной официальным прусским гербом, Черной Курицей. Я просил его о личной аудиенции. Да-да, я собирался лично встретиться с ним, Йорисом Проспером ван Вербомом. И знаете, что случилось?

Этот осел согласился меня принять.

Представьте себе, что вы оказались на участке земли, который взял в аренду сам дьявол. Именно так я себя чувствовал, когда миновал ворота Сьютадельи. Между зданиями, стоявшими на большом расстоянии друг от друга, всюду сновали солдаты. Слуги проводили меня до дома губернатора. Шесть здоровенных солдат провели меня от входной двери до кабинета Вербома. И, несмотря на документы, удостоверявшие мою роль, меня тщательно обыскали! (Не буду уточнять подробности, чтобы не оскорблять чувств моей дорогой, ужасной и чувствительной Вальтрауд.) Я принес с собой бутылку портвейна и потребовал, чтобы мне разрешили лично вручить ее Вербому. Сперва они мне отказали, но после долгого спора согласились.

Он ждал меня в своем кабинете. Сам мясник из Антверпена сидел за столом из красного дерева, положив одну руку на другую. Немигающие глаза на песьей морде, как всегда, смотрели на меня враждебно. За его спиной два валлонских гвардейца, высокие, точно колокольни, стояли навытяжку и внимательно наблюдали за мной.

Вербом не пригласил меня сесть на стоявший перед ним стул, чтобы я почувствовал себя неловко, но я не стал дожидаться его приглашения и сел. По крайней мере, он избавил меня от длинных вступительных разглагольствований и сразу пошел в атаку.

– Зачем вы явились сюда, в мой замок? – спросил он. – Хотите доказать, как вы отважны?

– Никакая отвага мне не требуется. Мое тело – это территория Пруссии, и если вы дотронетесь до моей кожи, то нарушите ее границы и можете вызвать войну на континенте. Вам это прекрасно известно, и я знаю, что вы об этом осведомлены.

– Я не знаю только одного, – выплюнул он мне в ответ, – почему трусливая крыса вдруг так расхрабрилась.

Я не стал обращать внимания на его тон.

– Мой добрый враг! – начал я игриво. – Вот этому причина: я пришел сдаваться.

Мне удалось привести голландского колбасника в замешательство. Поэтому я продолжил:

– Я устал, очень устал. Вот уже несколько десятилетий мы причиняем друг другу неприятности… А сейчас оба оказались на пороге старости. Многие годы каждый из нас пытался поймать другого, но нам обоим это до сих пор не удалось. Сколько раз мы грозили друг другу кулаками и кричали во все горло: «Ты от меня не уйдешь!» И вот сегодня мы опять оказались лицом к лицу, и наш поединок снова, как всегда, закончится ничьей.

Вербом молчал, и поэтому я поставил на стол бутылку и добавил:

– У вас перед носом портвейн tawny почти сорокалетней выдержки. Его налили в бочку как раз в 1705 году, когда началась наша безрассудная вражда. Теперь вы меня понимаете? Разве это не самый подходящий напиток, чтобы наконец-то выпить мировую?

На столе лежал нож для распечатывания писем, и я воспользовался им, чтобы раскупорить бутылку. Увидев это, два силача-гвардейца двинулись вперед, готовые немедленно вмешаться. Но я просто наполнил вином два бокала, стоявшие на столе. Вербом скромно сидел, сложив руки на столе, и по-прежнему молчал, но не сводил с меня своих немигающих глаз убийцы.

– О господи, – сказал я. – Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы явиться сюда безоружным и попытаться отравить вас вином из принесенной мною бутылки?

Сначала я осушил его бокал, а потом и свой. Потом я снова наполнил оба бокала и выпил все до дна. Портвейн был чертовски хорош!

– А вам не угодно? – спросил я Вербома.

У него текли слюнки, несмотря на все наше прошлое, несмотря на все наши попытки расправиться друг с другом. Дело того стоило: этому tawny было сорок лет! Цена хорошего портвейна может быть астрономической. Не дотрагиваясь до бутылки, Вербом стал ее разглядывать: надписи на бутылке, сургуч. Сомнений не оставалось: это был настоящий tawny. Хотя физиономия Вербома по-прежнему ничего не выражала, все его существо кипело; так иногда начинают выть собаки, услышав недоступные нашему уху звуки. Но между бокалом и его чревоугодием встал вопрос: «В чем тут подвох?» И в то самое время, когда он считал своей обязанностью не поддаваться искушению, я – его смертный враг – в свое удовольствие пил портвейн у него перед носом!

Вино начинало на меня действовать; я поднялся со стула в самом веселом настроении, взял с полки еще два бокала, наполнил их и хотел было угостить гвардейцев. Как я и ожидал, они проигнорировали мое предложение, и мне пришлось выпить и их порции тоже. У меня вырвался глупый смешок: ситуация была в самом деле странная! Вербом больше не мог выдерживать испытания: он наклонился к бутылке и стал присматриваться к мельчайшим приливам и отливам за стеклом. Капелька слюны показалась в правом уголке его рта и покатилась по подбородку: tawny, tawny 1705 года стоял прямо перед ним. Больше сдерживаться он не мог: сейчас он нальет себе бокал!

– Одну минутку! – остановил его я. – Перед тем как выпить вино, поклянитесь мне, что наша вражда умрет с первым же вашим глотком.

Мой голос как будто вырвал Вербома из царства грез. Он запыхтел:

– Друзья? Станем друзьями? – Он поднялся на ноги, обошел стол и воздвигся передо мной. – Согласен. Мы выпьем вместе, но сначала встаньте на колени и попросите у меня прощения.

Не выпуская из рук бокала, я бросил оскорбленный взгляд на гвардейцев, а потом на Вербома, не веря своим ушам:

– Вы хотите, чтобы я встал на колени?

– Вы что, оглохли к старости?

Я медленно ему подчинился. Мои колени согнулись, и перед глазами возникла пряжка его ремня. И коленопреклоненный Суви-молодец потерял остатки достоинства. Вербом никак не ожидал, что я сдамся, да еще так быстро.

Он воскликнул торжествующе, совершенно счастливый:

– Прекрасно, чудесно! А теперь – вон из моего дома!

– Но как это возможно? – сказал я, продолжая стоять на коленях. – Вы пользуетесь моей доброй волей, чтобы оскорбить меня! Вы не будете пить со мной? Вы меня унизили!

– А разве вы заслуживаете большего? – зарычал он, ослепленный яростью и ликованием. – Прочь с глаз моих, мерзкая крыса! За кого вы меня принимаете? Я никогда не стану доверять такому чудовищу в маске, как вы!

Здоровая половина моего лица покраснела от гнева. Я поднялся на ноги и вышел из кабинета широкими шагами. Вербом двинулся за мной к двери и, пока я шел по длинному коридору, кричал: