Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 69)

Так и случилось в тот день, когда я вернулся на песчаный берег Барселоны: мне не удалось припомнить большую часть операций и маневров, которые имели место тридцать лет назад, но я снова увидел глаза умирающей Амелис и слабый взмах ее руки. И отчетливее всего в моей голове прозвучали ее последние слова: «Martí, tingues cura de l’Anfan». Мне кажется, я уже рассказывал, что в Америке, когда мне довелось жить среди индейцев, моя возлюбленная Амелис явилась мне еще раз и повторила ту же самую фразу.

Так вот, сейчас я расскажу, как эти проникновенные воспоминания были прерваны самым грубым образом. Стоило мне уединиться на этом берегу, как тут же туда явился этот тип, Нен, консульский служащий. Его присутствие похерило мое одиночество, мои воспоминания и чувства.

Кажется, выражение моего лица было не слишком любезным, потому что он попытался извиниться:

– Я вам помешал?

Поскольку Марти Сувирия никогда не был сведущ в дипломатических приемах, я просто ответил ему:

– Убирайтесь отсюда.

Но он не ушел, а стал разглагольствовать.

– Мне жаль, что я вас отвлек, – сказал он. – Этот берег мне тоже многое напоминает. Когда я был ребенком, во время бомбежек города, я тоже жил здесь в палатке из ткани.

– Как все и каждый из барселонцев, – прервал я его резко. – Это было единственное место, недоступное вражеской артиллерии. А сейчас уходите и оставьте меня в покое.

Я отвернулся, чтобы больше его не видеть. Вдалеке портовые грузчики сновали туда-сюда. Несколько дюжин лодчонок, подобно морским муравьишкам, подплывали к большим кораблям, которые не могли достичь порта из-за песчаных мелей, принимали товары, а потом возвращались к берегу. Здоровый, соленый воздух Средиземного моря проник мне в легкие, и я на минуту забыл, где нахожусь и с кем говорю. Сам не знаю почему, я вдруг разоткровенничался, думая вслух:

– Моя жена умерла ровно на этом месте, на этом песчаном берегу. Знаете, нельзя обвинять одного человека в таком страшном несчастье, как осада города, в гибели целого народа. И все же есть человек, на котором лежит значительная часть этой вины, – это Вербом. Я ненавижу его с того самого дня, когда впервые увидел в далеком тысяча семьсот пятом году.

Я замолчал. За моей спиной волны, с шорохом ударявшиеся о берег, казалось, подтверждали мои слова. Нен выдержал уважительную паузу, а потом сказал:

– Мой отец тоже сражался на стенах города, а после войны ему пришлось отправиться в изгнание, как многим другим. Повзрослев, я отправился в Вену, чтобы разыскать его, но не нашел. Людям, покинувшим родину, часто приходится скитаться по всему миру. – Ветер растрепал его львиную гриву. Он пригладил волосы рукой и продолжил: – По крайней мере, мое путешествие по Австрии не прошло даром: мне удалось выучить немецкий, и благодаря этому, когда я вернулся в Барселону, прусский консул взял меня на службу.

Следующие слова вырвались у этого самого Нена, как ядро из жерла пушки.

– Я тоже ненавижу Вербома, – признался он откровенно. – И тоже хочу его убить. Пожалуйста, разрешите мне вам помочь.

Я умерил его пыл:

– Это вы серьезно? А почему вы вдруг захотели участвовать в такой опасной, безумной и рискованной затее? Чем лично вам так насолил Вербом? И, скажите на милость, почему вы его ненавидите?

– Позвольте мне, – сказал он, пытаясь спрятать от меня глаза, – не объяснять вам этого.

Теперь настала моя очередь повысить голос.

– Нет, я вам этого не позволяю! – воскликнул я. – Вы являетесь ко мне, как только я приезжаю в город, следите за моими передвижениями, выслушиваете мои откровения и выясняете мои намерения, а сейчас заявляете, будто вы наемный убийца! И вы хотите, чтобы я вам поверил, и предлагаете мне рисковать жизнью вместе с вами! За кого вы меня принимаете? Человек, желающий обрести союзника, должен быть откровенен.

Этот самый Нен сомневался; он сделал шаг вперед, но потом отступил на два шага в нерешительности.

Потом он собрался с силами и сказал:

– Мы с вами согласны в том, что Вербом – это воплощение Зла. Вы хотите его убить? Вы действительно этого хотите? В таком случае, по логике вещей, если человек желает покончить со Злом, он должен действовать в соответствии с принципами Добра.

Я язвительно улыбнулся.

– А какую высшую добродетель, коей Зло лишено, приписываете вы Добру? – поинтересовался я.

– Добрые люди, черт вас подери, доверяют ближним, даже если не знакомы с ними! – закричал он. – Доверьтесь мне!

Я улыбнулся своей самой широкой улыбкой, потому что не мог удовлетворить его просьбу. Никто не мог мне гарантировать, что Нен не был слугой двух господ: прусского консульства и одновременно сети бурбонских шпионов, которые преследовали барселонцев. По правде говоря, я жалел, что наговорил слишком много, и решил уйти, но он дерзко попытался удержать меня, схватившись за лацкан моего камзола.

Мое тело уже несколько лет как начало неизбежно стариться, однако я сохранял способность реагировать с юношеской прытью и мгновенно влепил ему две оплеухи – каждой щеке досталась своя. Он разжал пальцы, скорее от удивления, чем от боли, чувствуя себя скорее униженным, чем оскорбленным.

– Таков закон жизни, – проговорил я на прощание. – Молодежь не понимает значения слова «уважение». Если захотите понять, что это такое, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

На протяжении следующих двух дней я не выходил из дома консула, у меня не было esma. (Это слово, esma, ты пока можешь не переводить, я сейчас не соображу, как это сказать по-кастильски.) По ночам мне снилась Амелис: она снова виделась мне на берегу, где умерла, а иногда, в более причудливом сновидении, мы с ней снова вместе танцевали в Покоталиго, этой столице дикарей, хотя в тот раз она была порождением бреда, вызванного черной репой. Но в обоих вариантах сна она повторяла свой наказ из загробного мира: «Martí, tingues cura de l’Anfan». Когда я просыпался, меня била дрожь, словно я подхватил малярию и метался в жару.

Консул Пруссии, этот никчемный пошляк, заметил, что я грущу, и пришел ко мне, желая немного подбодрить. Я особенно не разбирался в работе консульств и робко спросил его:

– Мне хотелось бы получить информацию об одном человеке, который служит правительству. Нет ли у вас на службе какого-нибудь секретного агента, верного и умеющего хранить тайны?

Выражение его лица странно изменилось. Сначала я подумал, что оскорбил его своим вопросом; так оно и было, но не в том смысле, в котором мне показалось сначала.

– Какого-нибудь? – воскликнул он. – Monseigneur, все сотрудники консульства – это шпионы на службе короля. И, следовательно, вы можете ими распоряжаться.

Я замер от удивления. Вот так дипломатия Маленького Фрица!

– В этом городе, – продолжал он, – завербовать агентов из местных не составляет никакого труда, потому что всем барселонцам хочется досадить Бурбонам. А наша служба может устроить их на любую должность. – Он наклонился ко мне и добавил доверительным тоном: – В Барселоне Бурбоны не пользуются популярностью. Насколько мне известно, в городе в прошлом было много мятежей.

– Неужели? – спросил я, стараясь не выдать иронии.

– О, именно так! Один из наших лучших людей работает даже внутри крепости Сьютаделья. Когда он был еще мальчишкой, во время последней, длительной и трагической осады, ему всадили две пули и он потерял отца, мать и брата. На его голове, прямо над правым ухом, есть большой шрам, поэтому ему приходится носить длинные волосы, а не стричь их так, как это принято сейчас…

– Мне хотелось бы познакомиться с ним, – прервал я консула.

Он засмеялся:

– Но, monseigneur, вы его уже давно знаете! Мы называем его Нен.

Казалась, судьба специально все время сталкивала меня с этим человеком. Я еще некоторое время ей сопротивлялся, но через два дня сдался и вызвал его. Мы встретились в красивом внутреннем дворике консульского дома. В центре этого небольшого сада был колодец и фонтан, журчание струй которого скрывало нашу беседу от чужих ушей.

– Как это ни странно, но по всему выходит, – начал я, – что, если я хочу покончить с Вербомом, мне придется присоединить свои усилия к вашим. Теперь вы можете объяснить мне причину вашей ненависти?

– Нет.

– Что это за страшная тайна?

– Если бы я вам рассказал, вы бы не разрешили мне участвовать в столь важном деле.

Я устало махнул рукой.

– Ну хорошо… не хотите говорить, ну и не говорите, если вам так угодно, – сказал я. – Насколько я знаю, вы имеете доступ к самому Вербому.

– Не всегда, – уточнил Нен. – Я подаю ему еду и напитки, но только иногда. – И тут он добавил, словно прочитав мои мысли: – Я тысячу раз думал его отравить, но это невозможно. Все продукты, которые он пожирает, слуги охраняют и пробуют так тщательно, как никакому султану и не снилось.

– А напитки?

Нен разочарованно вздохнул.

– Вербом пьет не воду, – ответил он, – а только вино: бутылки портвейна, закупоренные и запечатанные сургучом, по его просьбе ему привозит из Португалии его брат. Вербом хранит их под ключом в своем кабинете и лично следит за слугой, который их раскупоривает, свинья такая!

Мне давно было известно, что Вербом обожает портвейн. В этом мире любители портвейна объединяются в некое подобие секты, скорее религиозной, чем гастрономической, скорее фанатичной, чем терпимой.