Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 68)

– Да, мой генерал, – проговорил я тихо. – Я сейчас же принесу вам пирожные.

Маркиз де Вобан тысячу раз предупреждал меня: на мир надо смотреть бесстрастным взором, иначе чувства закроют от нас картину, подобно тому как пыль затуманивает стекло. О том, что близко, и о том, что обманчиво: даже когда другой человек находится рядом с нами, если какое-то чувство встает между нашими глазами и его лицом, мы будем смотреть на него так, будто нас разделяет бесконечное расстояние. В тот день боль и сострадание не позволили мне увидеть нечто, находившееся прямо передо мной и определившее всю дальнейшую череду событий.

Продолжайте читать и поймете, о чем я говорю.

Вместо того чтобы вернуться в Берлин, я отправился в Барселону. Прежде чем сесть в карету, я написал Маленькому Фрицу записку: «Простите, я немного задержусь, мне надо кое-кого убить».

В начале путешествия меня мучила душевная боль, но постепенно печаль сменилась яростью, и, когда я добрался до Барселоны, все мое существо превратилось в стрелу, летящую к цели. К какой? Вот вам ответ: убить Вербома.

Вербом, Йорис Проспер ван Вербом, колбасник из Антверпена, был моим заклятым врагом. Кто-то должен был ответить за судьбы Каррасклета и дона Антонио. А кто подходил для этого лучше, чем он? Вербом жил в Барселоне и правил городом, точно средневековый граф. Мы столько времени преследовали друг друга, что пора было разрешить наш спор раз и навсегда.

Мне хочется сказать несколько слов в защиту Маленького Фрица: он обладал невероятной способностью все предвидеть, думал обо всем, просчитывал все шаги наперед и так заботился о своих друзьях, как может и умеет только просвещенный монарх. Еще до моего приезда в Барселону в город прибыли письма, в которых меня назначали помощником консула Пруссии в Испании. Великолепный ход! Суви-молодец обладал неприкосновенностью, и вряд ли кто-нибудь осмелился бы тронуть даже один волос на его голове.

На каретном дворе меня ждал выделенный консульством Пруссии человек, которому предстояло сопровождать и защищать меня: это был высокий, статный, русый и улыбчивый мужчина. Его светлые волосы так бросались в глаза, что я спросил, не немец ли он. Он ответил мне улыбкой.

– Я этого не знаю, сеньор, – ответил он на чистом каталанском языке, не переставая улыбаться. – На самом деле мне неизвестно, где я родился, хотя не думаю, что это случилось так далеко. Ваше путешествие было приятным и спокойным?

С тех пор как я вышел из кареты, он не переставал разглядывать и изучать меня; его поведение было любезным, но несколько странным. Мне оно досаждало, но, по правде говоря, я не придал этому большого значения. Непозволительная оплошность для человека, воспитанного в Базоше! Там меня научили раскрывать свои чувства, подобно вееру, но в те дни я так сосредоточился на мысли об убийстве Вербома, что все мое внимание сконцентрировалось только на этой цели. Я спросил своего сопровождающего, как его зовут. Он улыбнулся еще шире и ответил только:

– Все называют меня Нен.

Нен проводил меня к прусскому консулу в Барселоне, который оказался довольно покладистым и пошлым типом. Ему было известно о моих дружеских отношениях с Маленьким Фрицем, и он думал только о том, как мне угодить. Консул предложил мне комнату в своей резиденции, и я согласился. Разве это было не самое безопасное место?

Разложив свои вещи, я захотел непременно прогуляться по Барселоне после многолетнего отсутствия.

– Не угодно ли вам, чтобы я проводил вас, сеньор? – предложил мне мой светловолосый помощник Нен.

– Нет, спасибо, – ответил я ему без церемоний и любезностей. – Я хорошо знаю город.

– Прошло много лет, и вы увидите, как сильно он изменился.

Если поначалу Нен показался мне странным, то эти слова делали его существом загадочным. Откуда он мог так хорошо знать мою биографию? Да ладно, сказал я себе: наверняка Маленький Фриц уведомил консула, а тот рассказал обо мне ему. Мне хотелось пройтись в одиночестве, и я отверг его услуги.

От прогулки по старой Барселоне лучше было бы отказаться. Когда мои ноги пересекали знакомую улицу, меня охватывала грусть; а если, напротив, мне попадалась улица, отстроенная заново, мне становилось горько и тошно. Я дошел до городских стен; прошло почти тридцать лет с той осады, покончившей с нашим миром, а многие бреши в стенах так и не заделали как следует. Моим глазам предстала сцена, которая пробудила во мне печальные воспоминания и вызвала в душе странное чувство, не поддающееся объяснению: в проломах стены стайка мальчишек-оборвышей играла в войну. Ружьями у них были палки, и они стреляли друг в друга, а потом картинно падали, сраженные пулями, которые летали без огня и свинца, а только при помощи слюны и шума. Детские глотки изо всех сил изображали разрывы бомб. Как и следовало ожидать, они играли в «австрийцев и бурбонцев». Как я сказал, при виде этих забав меня охватили странные чувства, и я ушел, так и не узнав, кто победил.

Я пошел дальше и вскоре оказался у самой восточной стороны города. И там передо мной выросло это звездчатое чудовище – крепость Сьютаделья, воздвигнутая Вербомом. Он собственной персоной командовал там! Грустные воспоминания нахлынули на меня, потому что по чистой случайности в прежние времена мой дом стоял как раз там, где теперь бастион Сьютадельи глубже всего внедрялся в город. Да, как раз там, где теперь было острие пятигранника, я жил с Амелис и Анфаном, с Наном и Перетом. А теперь на месте нашего четвертого этажа возвышался каменный нос чудовищного бастиона.

Если моя дорогая и ужасная Вальтрауд сочтет за честь подчиниться моим указаниям, что весьма сомнительно, она должна будет присовокупить к этому листу план архитектурного монстра, созданного колбасником из Антверпена.

Сразу после захвата Барселоны бурбонское правительство решило воспрепятствовать тому, чтобы этот мятежный и склонный к борьбе город снова бросил вызов Филиппу Пятому. А как они могли этого добиться? При помощи архитектуры, которой обучил меня маркиз де Вобан. С одной только разницей: великий Вобан хотел, чтобы его укрепления защищали и охраняли слабых, и всегда преследовал эту цель, а Вербом использовал те же самые технические приемы, чтобы угнетать и притеснять барселонцев. Изголодавшиеся и подавленные жители города, которые пережили осаду, не могли или не хотели думать, что захватчики будут обращаться с ними как с рабами фараонов. Но они ошибались.

Чтобы расчистить место для своей крепости и стрельбища около нее, Вербом приказал снести тысячи домов на сорока улицах. И хотите знать, что было самое страшное, унизительное и подлое? В это трудно поверить, но Вербом собственной персоной командовал и руководил единственным в своем роде военным маневром: горожанам приказали снести собственные дома! И это еще не все: пределом мерзости и гнусности, низости и попрания всех божеских законов стало то, что эти самые горожане под прицелом тысячи ружей должны были перенести все камни до единого, чтобы они потом послужили материалом для возведения крепости Сьютаделья, которой предстояло следить за барселонцами и мучить людей, ставших узниками в родном городе.

И все это произошло из-за Йориса Проспера ван Вербома, мясника из Антверпена, любимого прислужника Филиппа Пятого[53].

Я убью его. Убью Вербома. И отомщу за дона Антонио. За Амелис. За наш дом, за то счастье, которым мы его наполнили. А теперь этот дом и это счастье были погребены у подножия крепостного бастиона.

К сожалению, Вербом обладал великолепной защитой, потому что проживал внутри Сьютадельи и построил в ее стенах часовню, чтобы не выходить за пределы крепости даже для того, чтобы молиться. Его личная охрана, многочисленная и очень опытная, состояла из двенадцати валлонских боровов; все они были ростом с колокольню и так мускулисты, что все их тела, за исключением разве что ногтей, покрывали бугры мышц. Охрана всегда была начеку, и немудрено: все горожане мечтали закидать камнями человека, построившего для них тюрьму. Я счел, что приблизиться к Вербому не представляется возможным, а даже если бы мне это удалось – как убить его и потом остаться в живых?

Я еще некоторое время изучал стены, бастионы и равелины Сьютадельи глазами инженера. А через некоторое время мои ноги, независимо от моей головы, привели меня на песчаный берег моря на краю Барселоны, на то самое место, где умерла Амелис, туда, где я в последний раз обнял ее 11 сентября 1714 года. Я подумал, что за мое тридцатилетнее отсутствие город изменился очень, очень сильно, однако этот уголок на берегу оставался нетронутым. Какой парадокс! Самые твердые камни не выдержали течения времени, а этот невзрачный песок, напротив, не сдвинулся со своего места, хотя и был материалом сыпучим и хрупким, слабым и непостоянным. Я сказал себе, что наша память действует подобным же образом: некоторые события, которые кажутся нам в определенный момент очень важными, должны, по нашему мнению, навсегда запечатлеться в воспоминаниях, но время проходит и стирает их, хотя механизм этого процесса недоступен человеческому разумению. А другие события, казавшиеся нам неважными и преходящими, возникают перед нами во всей красе, точно горные цепи пейзажа нашей памяти.