Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 60)

Я отважился положить руку ему на правое плечо и попытался ободрить его со словами:

– Возьмите Реус еще раз. Я отправлюсь вместе с вами и клянусь вам, что укреплю каждую пядь стен так, что враг не возьмет их, даже если привезет все войска из Италии, Америки или Филиппин.

– Об этом не может быть и речи! – вмешался Джимми. – Ты никуда от меня не поедешь. А полковник Барсело забудет о своих переживаниях: он должен взять какой-нибудь порт. Порт! Раз я посвятил его в свои планы, то имею право направлять его действия.

Каррасклет согласился. Он был гораздо разумнее, чем потом говорили, а план Бервика привлекал своим блеском и казался стройным и последовательным. Порт. К тому времени к Тортосе подтянули много сил для обороны города. Следовательно, на юге Каталонии оставалась только одна возможная цель: Таррагона.

– У вас нет осадной техники, – заметил я. – Вместо орудий у вас есть только лестницы, а вместо строительства Наступательной Траншеи вы можете только наступать пехотой. Как вы собираетесь брать Таррагону?

– При помощи лестниц и атак пехоты.

Задача казалась нелегкой, но его решимость сама по себе была достаточно мощным осадным орудием. А если бы он эту задачу решил, в его распоряжении были бы великолепные укрепления и первоклассный порт, чтобы получать подкрепления.

Когда мы прощались, я, пока Джимми нас не видел, прошептал ему на ухо:

– Не спешите брать Таррагону. Подождите, пока Бервик не начнет осаду Росаса. У испанцев так мало солдат, что они стянут войска со всех частей страны, и даже из Таррагоны, чтобы направить их на север. Тогда вам будет гораздо легче взять город. Я дам вам знак.

И тут он, забыв обо всех предосторожностях, обнял меня. Мне кажется, это был единственный раз, когда Каррасклет назвал меня по имени:

– Марти, – сказал он, – поклянись мне, что Бервик нас не предаст.

Его объятия меня взволновали. Моя маска касалась плеча его мундира, и казалось, что ткань и фарфор целуются.

– Клянусь, – ответил я. – В противном случае я его убью.

Во дворе Каррасклета ждали его сопровождающие. Когда все вскочили в седла, я присмотрелся к его ладной и в то же время миниатюрной фигуре и его знаменитому синему плащу. На правом боку у Барсело висела сабля, а на левом – небольшой серебряный меч, который вручили ему горожане Реуса, когда он вошел в город. Грустный подарок.

Я сделал шаг вперед и, прежде чем он ударил по крупу коня хлыстом, крикнул ему:

– Не беспокойтесь, все будет хорошо. У побережья Таррагоны нет островов.

Этим я напомнил ему о нелепом предсказании, согласно которому его жизнь закончится на острове. Он ответил мне улыбкой.

Я смотрел, как он удаляется, и спрашивал себя, доведется ли мне когда-нибудь еще раз его увидеть. Теперь я знаю ответ: нет, встретиться снова нам было не суждено.

А ты не будь такой занудой! Нет, я не буду рассказывать, как погиб Каррасклет! Не скажу, где это случилось – на острове, на лугу или на песчаной косе. Не хочу! Почему не хочу?

Потому что мне неохота. Потому, что, говоря о таких людях, как Каррасклет, надо рассказывать о том, как они жили, а не как умерли.

Джимми сдержал свое слово и начал наступление на Росас. К Бервику можно отнести слова, которыми Шекспир охарактеризовал Цезаря: он был стремительнее опасности. Начав действовать, он превращался в военный ураган. И прежде, чем известия о нашем походе дошли до испанцев, мы уже стояли у стен Росаса[42].

– Теперь взятие Росаса на твоей совести, – сказал Джимми, глядя на мощные бастионы города.

– Я возьмусь за дело, – ответил я, – когда ты предоставишь мне артиллерию.

Чтобы передвигаться как можно быстрее, Джимми решил доставить орудия, снаряды и прочий материал по морю. Но мы прибыли к Росасу так быстро, что нам пришлось ждать кораблей целую неделю.

– Какая нелепость! – восклицал он, расхаживая по берегу моря, заложив руки за спину. – Стоило нам так спешить, если потом какие-то моряки-недотепы все нам портят?

Бервик прекрасно знал, что несправедлив: погода была отвратительной, и если моряки отважились выйти в море, то заслуживали его благодарности за смелость. «Только бы они добрались сюда, а когда – не важно», – думал я. Но больше мне делать было нечего. Я проводил целые дни, сидя на табурете, ножки которого тонули в песке, держа в зубах соломинку; никакой ответственности за задержку я не нес. Пейзаж был прекрасен: залив Росас – настоящее чудо природы; оттуда открывается вид на огромные пространства, как на море, так и на земле, оттого это место так ценно в стратегическом отношении. К сожалению, ноябрьские тучи нависали, словно мрачный свод, над французским лагерем, над городом Росас и над бескрайним морем.

Джимми был вне себя от нетерпения. Он ходил вокруг моего табурета на пляже и торопил меня:

– Ты не можешь хоть что-нибудь сделать? Например, начать траншею без прикрытия артиллерии или еще что-нибудь.

Я отказывался и, не вынимая соломинки изо рта, промывал свою маску морской водой.

– Без пушек нельзя проломить стены, – ответил ему я. – Без этого не стоит строить траншею, а без траншеи нельзя наступать.

Джимми не отличался хладнокровием: он начал бросать пригоршни песка в воздух и выть, словно волк, потерявший луну. Меня же обучали никогда не терять самообладания: если ты не можешь ничего поделать, лучшее, что тебе остается, – не делать ничего.

Наконец, 5 ноября из Франции приплыли пятьдесят одномачтовых парусников с необходимым для осады материалом, но погода была такой отвратительной, что высадку пришлось отложить. От одного взгляда на море тошнота подступала к горлу: краны и шкивы работали, пытаясь переместить огромные орудия с палуб кораблей в шлюпки, которые прыгали в волнах, словно пробки в кипящем бульоне. Мне показалось, что сердце Джимми этого не выдержит.

Так вот, на следующий день все только изменилось к худшему. К шквальному ветру, дувшему накануне, прибавилась гроза с громом, молниями и всеми прочими явлениями, которые сопровождают библейские потопы. С нашего берега мы могли только наблюдать за тем, как корабли сталкиваются друг с другом или ударяются о скалы. Положите на ладонь два грецких ореха, а потом сожмите пальцы: именно так трещали корабли, но в миллион раз громче. О боже, какой ужас, какое непредвиденное бедствие. Больше половины парусников затонуло со всем грузом, который они везли в своей утробе![43] Суви-молодец никогда не любил море, но после этого дня возненавидел его еще сильнее.

Джимми совсем потерял голову. Он подбежал к скале на самом краю берега, взобрался на нее и возопил, проклиная небеса. В страшном шуме бури я не мог разобрать его слов, но казалось, что он кричит Нептуну: «Мои пушки, верни мне мои пушки!» Мне пришлось силой увести его оттуда, потому что, стоило ему поскользнуться на мокрой скале, как Нептун заодно завладел бы и им тоже.

Какая катастрофа: прощай, осада! Я продумал взятие Росаса в мельчайших подробностях, но в Базоше меня не учили, как поступать в таких необычных обстоятельствах, когда море поглощает весь осадный материал армии. Дождь струился по моей треуголке, и его потоки лились с нее, словно из горного источника. Это меня совсем доконало: я казался себе гаргульей на стене собора, чудовищем, которое способно только изрыгать воду.

Как легко себе представить, наше смятение и отчаяние равнялось чувству облегчения и удовлетворенности защитников Росаса. Без пушек и саперного материала мы не могли взять крепость, и они знали об этом не хуже нас. Не стоит и говорить, что микелеты и каталанские стрелки, которые влились во французскую армию, страдали больше всех.

Я видел, как ветераны, сражавшиеся непрестанно с самого начала века, плакали, как дети. Многие из них сгрудились на берегу и, встав на колени, молили небо остановить бурю, но от их слез не было никакого толка: они просто падали на песок вместе с каплями дождя.

Джимми заболел, как это с ним случалось всегда после какой-нибудь неприятности или поражения. Его трепала тропическая лихорадка, и в жару он бредил. Бервик лежал в своей палатке на простынях, пропитанных потом и мокротой, и с его губ слетали отрывки спутанных мыслей.

– И что будет теперь? – спрашивал он сам себя. – Я хотел завоевать Росас, а потом Барселону. Росас был последним препятствием на нашем пути; если бы город пал, мы бы обрушились на Барселону, как ураган. Ничто не могло бы нас остановить!

Я поддерживал его за плечи одной рукой, а второй освежал ему лоб влажным платком.

– Ты должен отступить, – сказал я ему. – На дворе поздняя осень, кораблекрушение лишило нас снаряжения и инструментов, в Жироне испанцы собрали мощную армию. А твое войско так же ослаблено и измождено, как твое тело. Отступай.

Он закатил глаза, а потом посмотрел на меня, сначала так, словно я был каким-то незнакомцем, а потом – как будто видел во мне самого себя, как в зеркале.

– Я бы мог завоевать Барселону во второй раз, – прошептал Бервик. – Я еще молод, и судьба, быть может, даст мне еще один, третий шанс. И какой воин может похвастаться тем, что завоевал столь прекрасный город три раза? – Тут вдруг он взглянул на меня, словно инквизитор на ведьму. Его пальцы вцепились мне в запястье, и он начал бредить. – Ты меня предал! В четырнадцатом году, когда я осаждал Барселону, ты ушел от меня к ним, к ним! К этой шайке гнусных мятежников! Ты предпочел их мне, маршалу Фитцджеймсу Бервику, светочу и венцу мира! – Он внезапно сник, отпустил мою руку, посмотрел на меня глазами, в которых едва теплился свет, и жалобным голоском бедной сиротки взмолился: – Скажи мне, Марти, ты меня любишь?