Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 59)
Поэтому меня так удивило, что именно в это время Каррасклет попросил аудиенции. Этот командир, который никогда не хотел покидать своих людей, просил о возможности пересечь всю Каталонию, охваченную войной, и шел на этот риск, чтобы встретиться с маршалом Бервиком. О цели этой встречи он не сообщал. (Мы посылали друг другу зашифрованные письма, но использованные им символы не объясняли причину такой спешки.)
Итак, Барсело явился в Монлюис, где в своем пиренейском лагере Джимми собирал армию. И, клянусь всей мудростью
Увидев его, Джимми сразу понял, что возникли какие-то трудности. Какими разными были эти два человека! Что представлял собой Каррасклет? Сложите крестьянина и саблю, и вы получите его. А Джимми, напротив, всегда был одетым в латы Макиавелли Люцифером, блистающим прекрасными и немилосердными огнями. Он был и змеем, и яблоком. А Каррасклет яблок не ел.
Беседа с самого начала не удалась, то есть совсем не клеилась. Джимми хотел показать, что командует всем только он, сидя на Пиренеях, как на троне, и что перед ним, маршалом Франции, Каррасклет – просто нищенствующий вояка.
До нас дошли слухи о некоторых жестокостях людей Барсело. Джимми, естественно, на это было наплевать, но он воспользовался этой темой, чтобы подчеркнуть свою главенствующую роль, и укорил Каррасклета:
– Занимая города, вы не можете вешать их алькальдов и судейских.
– Я занимаю города, – ответил ему незамедлительно Барсело, – чтобы их вешать.
Никогда на свете еще не случалось такого диалога глухих. Для такого человека, как Джимми, законы могли исходить только от короля, а для каталонцев 1719 года король был источником беззакония. Судейских мы считали исполнителями воли Филиппа Пятого, и убивать их было для нас столь же естественно, как давить тараканов.
Очень скоро стало ясно, что́ привело Каррасклета в Монлюис: обида и боязнь предательства. Его голос звучал очень заносчиво, когда он спросил Джимми:
– Почему вы не перешли через границу между Францией и Испанией? – Его слова были скорее обвинением, чем вопросом. – Каждый день мои люди сражаются и погибают, каждый день мы оплачиваем болью и кровью. Почему вы медлите?
– Вот какая тому причина, – ответил Джимми, с трудом сдержавшись. – Я собираю вместе сорок батальонов, полк гусар, сорок пять эскадронов кавалерии и двадцать артиллерийских орудий.
Барсело не доверял Джимми и продолжал настаивать: когда же все это великолепное войско войдет в Каталонию, чтобы поддержать восставших? Если Бервик может привести такие точные цифры относительно состава армии, его, наверное, не затруднит рассказать о календаре действий? К тому же дело близилось к осени. Неужели он собирается начать наступление осенью? И каковы его планы? Как он собирается освободить Барселону?
– Маршалу Франции, – распалился Джимми, – нет нужды отчитываться перед крестьянином, который взял в руки оружие! Это вы должны передо мной отчитываться!
– Я служу только своей родине и моим соотечественникам! И никому больше! А менее всего человеку, который в этой войне еще не сделал ни одного выстрела!
Джимми позеленел от ярости, поднял сжатые кулаки и воскликнул:
– Что вы мелете? Я завоевал всю Наварру!
– А какое мне дело до вашей Наварры? – взорвался в свою очередь Барсело. – Моя родина не на западе, а на юге, и имя ей Каталония!
Джимми по-женски взвизгнул и отступил на два шага, словно пытался избежать насилия. Оказавшись рядом со мной, он указал на Каррасклета пальцем, не глядя на него, и закричал мне по-французски:
– Скажи этому мужлану, что он всем мне обязан! Своим чином, мундиром и деньгами на содержание его войска оборванцев! Всем!
Я никогда не узнаю, понимал ли Барсело по-французски, но, как бы то ни было, тон Джимми не оставлял сомнений. Смуглое лицо Каррасклета приобрело вдруг багровый оттенок, а его правая рука сжалась в нервный кулак. На минуту я испугался, что он поднимет его и опустит на голову Джимми, и поэтому встал между ними.
Вам же уже известно, что я не самый спокойный и рассудительный человек в мире. Однако во время этой сцены я мог разделить точку зрения обоих актеров и понимал каждого из них. Как раз в тот день Джимми не лгал. Организация армии стоила ему безмерного количества депеш, бесчисленных просьб и множества неприятностей. После смерти Монстра в Версале не было стабильного правительства и четкой политической линии. А за интриги между придворными и политические склоки на фронте мы расплачивались задержками в выплате жалованья солдатам, уклончивыми ответами и неприятием планов Джимми. Но как было объяснить все эти козни такой неиспорченной душе, как Каррасклет! Даже медведи живут ближе к дворцам, чем он. С другой стороны, Барсело имел все основания сомневаться в исходе кампании, которая могла начаться не раньше первых чисел октября. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, которая разбирается в военном деле не лучше, чем попугай из Юкатана, не понимает, что я имею в виду. Это очень просто: здравый смысл требует, чтобы крупные военные операции начинались в конце весны или в начале лета, когда дороги не засыпаны снегом, а урожай вот-вот можно будет собирать. Поэтому Барсело не доверял Джимми: он думал – необоснованно, но не без основания, – что если тот не начал наступления в конце августа, значит просто вообще не собирается наступать. Но я знал Бервика и не сомневался в том, что его воинский талант заключался в непредсказуемой дерзости и безумной скорости.
– Раз вы считаете нас своими подданными, а не союзниками, – вскипел Барсело, – не имеет никакого смысла сохранять наш союз, в котором мы для вас просто инструмент!
Мне пришлось броситься за ним, и я остановил его у самой двери: если бы он ушел, на цели каталонцев можно было бы поставить крест. К счастью, меня не зря называют Длинноногом.
Я остановил его и увел в соседнюю комнату, чтобы успокоить. Мне стоило огромного труда усадить его в кресло и заставить выпить глинтвейна, разбавленного водой из пиренейских источников. Он немного успокоился и спросил:
– Почему вы следуете за этим человеком?
– Я и сам этого точно не знаю, – ответил я ему искренне.
– Бервик, как никто другой, похож на дьявола, который кружит над землей. Он разрушил Барселону в четырнадцатом году. Это сделал он! Он в этом виноват! Из-за него мы страдаем! А вы его любите.
– Вы правы, – сказал ему я. – Но встаньте на мое место. Этот человек воплощает в себе земную Власть, с большой буквы. Если я не сделаю все возможное для того, чтобы он способствовал нашему делу, то боюсь, что в старости и на пороге смерти буду винить себя за то, что свобода целой страны была в моих руках, а я упустил ее из-за каких-то пустых сомнений.
Его глаза с покрасневшими веками пристально смотрели на меня: Барсело оценивал мои слова. Его одобрение казалось мне чрезвычайно важным, потому что его взгляд был взглядом простого народа Каталонии. А ради кого мы, собственно, боролись? Но Каррасклет оценивал поступки людей, а не их душевные терзания. Наконец он поднялся на ноги и с ноткой сожаления в голосе произнес:
– Моя война гораздо проще вашей. Как же мне повезло!
Мне удалось привести его обратно в зал, где Джимми стоял, склонившись над огромной картой. Казалось, оба немного остыли и успокоились.
– Исходя из интересов дипломатии, и только из них, – начал Джимми, – я удовлетворю вашу просьбу и посвящу вас в свои военные планы.
Джимми рассказал Барсело, что собирается атаковать Росас. Он не хотел давать Каррасклету повода для подозрений в предательстве или измене и поэтому предупредил его, что не начнет наступления раньше середины октября.
– Это введет испанцев в заблуждение. У них есть шпионы и здесь, в Монлюисе, и даже во Франции. Наступление захватит их врасплох, потому что, не видя никакого движения войск сейчас, они решат, что мы уже не сдвинемся с места.
А тем временем, продолжал Джимми, Барсело должен будет атаковать какой-нибудь – любой – большой город на юге Каталонии, взять его и на этот раз расположиться в нем гарнизоном. Видя Барсело на юге, а Бервика на севере, испанцы растеряются и не будут знать, против кого из них начать контратаку. Это большого значения не имело. Если бы они бросили войска, чтобы отвоевать Росас, Барсело двинулся бы на Барселону с юга; если бы решили сражаться с Каррасклетом, тогда Бервик направил бы свою армию к столице Каталонии.
От этих слов выражение лица Каррасклета изменилось. Я увидел, что они больно ранили его, словно кто-то нанес ему удар под вздох.
– Я уже взял Реус, – с горечью ответил он. – Я это сделал, но не смог остаться в городе. И когда бурбонские войска вернулись, они убили моих друзей и друзей моих друзей. Страшно пытали и убили.
Ему пришлось отвернуться, чтобы мы не могли прочесть на его лице выражение слабости, недостойное воина. И тогда я понял его боль. Бедный Барсело! Он завоевал Реус, чтобы обеспечить своим землякам безопасность, но эта победа лишила его всех любимых и близких людей. Да, я прочел это в его взгляде: война разъедала его душу, точно так же как древоточцы постепенно уничтожают благородную древесину старинного комода своими невидимыми, жестокими челюстями. Вы помните письмо, которое Каррасклет послал губернатору города Мора-де-Эбро? «Эсли будите жечь, то и я буду; эсли будите грабить, то и я буду». Война постепенно превращалась в обмен репрессиями, где не было места состраданию и милосердию. «Эсли вы их из Церквей достанете, я и ваших из Часовин вытащу». А это было не в характере Пере Жуана Барсело. Он принимал все превратности войны, какими бы они ни были, но не смог предвидеть, что логика ведения военных действий сведется к обмену жестокостями. «Око за око» влечет за собой бесконечную цепь боли и бедствий: око за око, за око, за око. И мне кажется, что Барсело приехал в Монлюис только для того, что попытаться разрубить эту цепь.