Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 61)

– Да.

– Тогда на этот раз – с кем ты: со мной или с ними?

– С ними.

Бервик склонил голову и заснул. Ну хорошо, на самом деле он просто притворился спящим, чтобы не замечать, что я отвергаю его любовь.

– А отступление? – стал теребить его я.

– Джеймс Фитцджеймс Бервик, – сказал он, повернувшись ко мне спиной, – не дает приказов об отступлении.

Гордость не позволяла ему отдать такой приказ. Я вышел из палатки, сам от его имени приказал армии отступить во Францию и, пока говорил эти слова, задавал самому себе вопрос, поступок ли это, продиктованный любовью, или предательство.

Меня воротит оттого, что надо писать эту страницу, но, полагаю, я обязан рассказать о конце каталонского восстания.

Когда французская армия отступила, силы восставших пошли на убыль. Мы все знали, что Каррасклет и другие их вожди без поддержки извне никогда не смогли бы захватить большие города, а тем более удержать. Последний удар нам нанес Бурбончик.

В декабре 1719 года этот безумный тиран, Филипп Пятый, проклинал свою судьбу: вся Европа его отвергала, весь цивилизованный мир объявил ему войну. «Почему, ну почему вся вселенная меня ненавидит?» – скулил он, бродя по коридорам мадридского дворца. Его женушка ответила ему: «Они не тебя ненавидят, мое солнышко, они ненавидят политику твоего премьер-министра Альберони». – «Ах неужели, – сказал Бурбончик. – А как мы можем это исправить?»

На следующий же день министр Альберони отправился в изгнание. Что самое забавное, его путь лежал через Каталонию, и отряд микелетов, еще продолжавший борьбу, напал на их кареты с ружьями и ножами, убил двоих человек из его свиты и завладел сундуками с добром. Альберони спасся только чудом.

В это самое время я находился в Перпиньяне и занимался своими расчетами, накапливая необходимый саперный материал для следующей кампании. Мне казалось, что наше поражение в Росасе – не более чем злополучная ошибка и весной мы снова пойдем в наступление по ту сторону Пиренеев.

Я чертил в своем кабинете планы штурма, когда Джимми открыл дверь:

– Оставь все это.

– Что случилось?

– Ужасное: мир. – И добавил: – Все кончено.

Конец войны 1719 года стал для меня своеобразным уроком, ибо показал мне, что мир, подобно смерти, может настигнуть нас в одночасье и против нашей воли.

Я проплакал три дня и три ночи. Мир означал конец нашего дела. Если каталонцы лишались поддержки сильного государства, бурбонские войска могли жечь и убивать в свое удовольствие, ни одно селенье не могло жить спокойно. Я понял Каррасклета: то, что случилось в Реусе с его друзьями и родными, теперь повторится по всей Каталонии. А что я мог сделать? Ничего. А точнее – почти ничего.

Понимая, что все потеряно, я стал писать письма Каррасклету и умолять его укрыться во Франции. Сначала он отказался, ответив мне приблизительно так: раз он начал эту войну без Бервика, для ее продолжения тот ему не нужен. Я просил его быть рассудительным и утверждал, что расправы в Реусе покажутся детскими играми по сравнению с теми преследованиями и карами, которые приспешники Бурбона будут применять по всей стране. В следующем своем послании Барсело повторял, что ему это безразлично и он примет любые удары судьбы, ибо его участь уже предначертана звездами. И островами. Первый и единственный раз, видя его упрямство, я решился поднять на него голос, хотя бы и на письме: «Бросьте свои рассуждения о колдуньях, островах и колдовских островах! Когда человек плохо соображает, он путает провидение с заблуждением», – написал ему я. А потом нанес удар прямо в ахиллесову пяту, что было очень жестоко с моей стороны, и напомнил Каррасклету о его обязательствах командира: «Раз уж вы не думаете о своих интересах, по крайней мере подумайте об интересах ваших людей. Из Франции они смогут добраться до Вены, а там император предложит вашим ветеранам хорошее жалованье, чтобы они завербовались в австрийскую армию. А если кто-то захочет устроить свою жизнь по-иному, ему пожалуют земли и собственность в Венгрии». Потом я приписал: «В Венгрии нет островов». И таким образом, о жестокий парадокс, мне довелось стать косвенным виновником конца борьбы против режима Бурбонов, потому что Барсело в конце концов послушался меня и ушел во Францию вместе с самыми верными своими бойцами. И сделал он это из чистой мужской солидарности: чтобы защитить своих микелетов и провести их через границу, он совершил необычный для себя поступок – оставил свою женушку, спрятав ее хорошенько у родственников.

Во Франции с Барсело и его людьми обошлись весьма скверно и оскорбительно, забыв об их заслугах и подвигах, словно они просто преступники, а не бывшие союзники. Джимми совершенно ими не занимался: какое ему было дело до Каррасклета, если теперь он в микелетах не нуждался? Барсело, со своей стороны, не попросил его о помощи, потому что был слишком горд. А потом дела пошли совсем плохо, потому что, как всем известно, мир приносит выгоду только победителям.

Министры Филиппа Пятого потребовали выдачи Каррасклета. Поскольку военные действия между Испанией и Францией завершились, Мадрид настаивал на том, чтобы французы выслали «преступного и недостойного Карраско и его приспешников из их убежища в Перпиньяне». Так звучал секретный пункт мирных переговоров. Как я об этом узнал? Со слов Джимми.

Однажды на рассвете он вызвал меня к себе. Бервик завтракал: он пил яйца куропаток и обмакивал сосиски в сладкую горчицу. Прервав на минуту свою трапезу, он сказал:

– А кстати, правда, что твой друг-нищеброд, этот генерал без сапог, очень суеверен? Так вот знай, колдунья была права: он закончит свои дни в тюрьме.

И рассказал мне обо всем, смеясь, и от этого хохота мне было вовсе не смешно, а жутко.

Я сказал, что Джимми совершенно не занимался Барсело, но, возможно, был к нему несправедлив. Для чего ему было посвящать меня во все дипломатические игры и интриги, если не для того, чтобы подспудно предупредить микелета? Ибо, естественно, я в то же самое утро побежал рассказать Барсело обо всем. Джимми даже не успел съесть десерт, завершавший его завтрак, а Барсело вместе со своими двадцатью пятью соратниками уже смылся из Перпиньяна.

Будь на месте Каррасклета кто-нибудь другой, история бы на этом и закончилась: не составляло большого труда добраться морем до Италии, а оттуда перебраться в Австрию, в Вену. Однако знаете, что он сделал? Барсело вернулся в занятую испанцами Каталонию! Несмотря на то, что бурбонская армия оккупировала всю страну, Каррасклет изловчился и добрался до Алельи, маленького городка на побережье. Там он сделал нечто, противоречившее его натуре: завладел кораблем. Зачем он так поступил, хотя всю жизнь ненавидел море и боялся его волн? Чтобы восстать против судьбы или чтобы сразиться с ней? Вместе со своими людьми он высадился в городке под названием Ареньс, чтобы свести счеты с одним известным предателем, виновником гибели многих микелетов. Там он вздернул негодяя на виселицу. (Иногда я напрягаю фантазию и стараюсь представить себе физиономию этого типа, когда он открыл дверь и увидел в ее проеме маленького, смуглого и непреклонного Каррасклета.)[44] Потом Барсело вместе со своими людьми вернулся на корабль, но отправились вовсе не в Италию, а на юг – к побережью Таррагоны! Зачем? Даже моя дорогая и ужасная Вальтрауд догадалась о цели этого опасного путешествия: все правильно – он хотел воссоединиться со своей женой.

Я не знаю, как вы назовете этот поступок; я знаю только одно слово, которое определяет поведение столь неразумное и наивное, но одновременно столь похвальное: любовь, любовь, такая же чистая, как первый снег в октябре, такая же свободная и безответственная, как пальцы новорожденного, такая же величественная и лучезарная, как крылья альбатроса. Любовь, это светлое чувство, густое и тяжелое, как ртуть, необыкновенное, уникальное состояние души, ибо только любовь способна превратить безбрежные океаны в небольшие озера и пренебречь страшными опасностями. (И на этом хватит, не буду продолжать, сколько бы ты ни просила, это же не какой-нибудь роман для жеманных девиц!)

Наконец, когда Барсело благополучно воссоединился со своей супругой, он со своими микелетами взял курс на Мао. С Балеарских островов они отправились в Италию, а оттуда в столицу империи – Вену. Австрияк оказался великодушнее французов и, как мы и предполагали, щедро наградил его, одарив землями в Венгрии. И Барсело снова стал тем, кем всегда оставался в душе: скромным крестьянином, далеким от политических бурь. Но как далеко от дома нашел он свой последний участок земли! Я не буду говорить о его смерти.

И так закончился этот великолепный и невероятный 1719 год, когда каталонцам почти удалось вернуть себе свободу. Без Каррасклета сопротивление постепенно сошло на нет. На просторах страны еще оставались отдельные отряды микелетов, но они сражались, потеряв надежду на успех. Постепенно большинство из них превратилось просто в шайки грязных разбойников, которые нападали на путников на дорогах и крали подсвечники в часовнях. Это было очень грустно, более того – прискорбно. До нашей свободы оставался всего один шаг! Единственным – и очень слабым – утешением для нас могло служить то, что, когда восстание пошло на убыль, бурбонские власти разоружили большую часть Команд: они не доверяли даже своим собственным наемникам. В одном из последних писем, которое нам удалось перехватить, министр Филиппа Пятого говорил об этом так: «Всегда было известно, что вооружать Каталонцев нецелесообразно и не будет целесообразно никогда».