Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 62)
Что же касается Джимми, то конец кампании испортил наши отношения, потому что нас объединяла только эта война. И к тому же мирный договор наносил нам двойной ущерб: для него он означал победу, пусть даже и лишенную славы, а для меня – самое ужасное из поражений.
Однажды вечером Бервик устроил пиршество, во время которого гости полулежали на диванах, а в центре стоял стол с жареным мясом, фруктами и вином. Его было так много, что все сотрапезники постепенно уснули один за другим, и мы остались наедине и завели разговор о высоких материях. Джимми, который не всегда умел выбирать друзей, был большим другом Монтескьё.
Этот Монтескьё был порядочным ослом и автором самых жалких и невыносимых сочинений века. За исключением «Персидских писем», отдельные страницы которых можно вытерпеть, потому что они забавны, все остальное – это скучнейшая и безвкусная жвачка. Его основная мысль заключалась в том, что характер народов определяется климатом! (Послушай, моя дорогая и ужасная Вальтрауд: ты думаешь, что твои мозги размером с горошину, потому что в Вене холоднее, чем в Барселоне? Даже если бы ты родилась в моем доме, умнее ты бы от этого, несомненно, не стала. Впрочем, ты права, вернемся к нашему рассказу.)
Джимми процитировал Монтескьё:
– «В некоторых случаях справедливость идет навстречу тому, кто ее ищет». – Он возвел глаза к потолку, держа в руке бокал вина, и добавил от себя: – Но так бывает не всегда. – Бервик вскинул голову, словно ему послышался стук копыт, как это случалось с некоторыми римскими императорами. Потом он, полуоткрыв губы, как-то странно посмотрел на меня, словно не узнавая, и сказал: – А кстати, помнишь, что я тебе обещал? Что вы сможете снова обрести эти самые Конституции, которые вам так дороги. Я тебе лгал.
И Джимми снова завел разговор о философии и литературе, а я поддержал эту беседу, потому что не хотел доставить ему удовольствие, показывая, как мне больно. Я не мог согласиться с похвалами, которые он рассыпал Монтескьё, в то время молодому и подающему надежды юноше, и стал спорить с доводами Бервика, словно он и не упоминал Каталонию.
Я напился до положения риз. Бороться с одновременным штурмом вина и политики очень трудно, и я провел остаток ночи, простертый на диване; моя рука свешивалась вниз, как у Цезаря, когда его израненное тело несли на носилках. Прежде чем уйти в свои комнаты, Джимми подошел ко мне. Он думал, что я сплю, но это было не так. Бервик поцеловал меня в черную фарфоровую щеку и прошептал:
–
Этот давнишний поцелуй напоминает мне высказывание Флориана: «Друзья мои: друзей на свете нет». Однако поцелуи некоторых врагов способны преодолеть любую холодную броню.
Такова судьба каталонцев. Когда История отказывает тебе в Удаче, даже Упорство теряет свою силу. Когда мы видим перед собой сжатый кулак, нам всегда достается удар, а когда видим открытую ладонь, мы непременно получаем пощечину. Народам, так же как людям или животным, иногда везет, а иногда нет, и нам не повезло, в этом-то все и дело. Что еще мы могли? Мы сражались до поражения, до самой последней капли крови и даже дальше, проявляя бесконечную отвагу; а потом сражались снова, уже после поражения, пока победа не досталась другим. Какой толк был в этих двух войнах? Никакого. В 1714 году нас, по крайней мере, считали самостоятельным субъектом международной политики. В 1719-м мы оказались не более чем объектом, инструментом, переходящим из рук в руки. Но мы хотя бы попытались.
Когда Джимми признавался во лжи, он лгал. Точно я этого никогда не узнаю, но думаю, что по возвращении из Росаса он встретился с министрами из Версаля.
Бурбончик явился на переговоры, поджав хвост, потому что после наступления Бервика на его армию в Наварре «у него не осталось солдат даже на развод», как сказал бы Каррасклет. Разве трудно было заставить его подписать условие о восстановлении каталонских Конституций или создать на южных склонах Пиренеев марионеточное правительство? Уж лучше быть марионетками, чем не быть никем. Но Франция этого не захотела. Зачем покровительствовать по природе своей мятежному народу, всегда готовому восстать? Сколько времени ему понадобится на то, чтобы устроить новые мощные волнения, но на этот раз не против Испании, а против Франции?
Джимми был одной из самых выдающихся личностей своей эпохи. Его тон всегда был безупречным, его вкус – изысканным. Доблесть сочеталась в нем с чувствительностью, он был творцом, меценатом и воином. Он невероятным образом сочетал в себе безумного эгоиста и щедрого бессребреника, верного подданного, готового отдать жизнь за господина, и предателя, который только и ждет удобного момента, чтобы нанести удар. Этот человек всегда следовал компасу собственных интересов, но был одним из немногих великих людей, живших в измученном и причинившем множество мучений XVIII веке. Какими знатными подвигами наполнил свое время этот гигант!
Я правильно поступил, убив его.
Если бы я только любил его или только ненавидел, не стоило бы больше тратить на него время. Но к Джимми ты испытывал нежность, когда хотел его ненавидеть, и ненависть, когда хотел любить его. Сколько еще на свете было таких людей? Я рассказал о своей любви к нему, чтобы быть откровенным, но ради справедливости должен объяснить, как его убил.
Меня утешает только то, что с 1714 года и до самой своей смерти в 1734-м он смог прожить целых два десятилетия так, как хотел, – в поисках невозможного. А в остальном я до сих пор не знаю точно, почему я так поступил, и дело не в том, что мои мозги уже не в порядке, просто мне непонятно, что произошло. Отчасти виной тому
Вскоре после кампании 1719 года мы расстались. И я думал, что навсегда. Впрочем, если подумать хорошенько, поскольку он по-прежнему оставался маршалом, а я – наемным инженером, мы неминуемо должны были встретиться во время какой-нибудь осады и оказаться во враждующих лагерях, потому что, если мне представлялась такая возможность, я всегда выбирал врагов Бурбонов, хотя они и платили хуже.
В том 1734 году, после долгих странствий и множества приключений я находился в Филипсбурге и защищал этот немецкий город от осаждавших его французов. (Видишь, моя дорогая и ужасная Вальтрауд? Я даже сражался на стороне твоих соплеменников.)
Я избавлю вас от подробных объяснений всех причин, которые привели меня туда, и назову только две: одна женщина и много денег. Оригинально, не правда ли? Мне платили прекрасное жалованье, и я мечтал только о том, чтобы осада кончилась поскорее и с успехом, по крайней мере для меня.
Мясорубка длилась бесконечно. Мы убили столько французов, что под конец нам самим стали противны эти ненужные жертвы, хотя речь шла о неприятеле. Филипсбург располагался на Рейне, его бастионы защищали рвы с проточной водой и одна из самых многоводных рек Европы. В Базоше объясняли, что составление плана взятия крепости такого типа – одно из самых трудных упражнений. Для решения этой задачи надо заполнить все русло тысячами фашин, груженных камнями, или под прикрытием ночи построить наплавные мосты; французы выбрали второй вариант. Однако их главный инженер, пустоголовое существо, имени которого я не помню, был так несведущ в физике, что ему даже не пришло в голову просчитать, какой вес могли выдержать эти не только временные, но и хрупкие сооружения. Под тяжестью толпы наступавших солдат мост развалился.
Я приказал своим ребятам не стрелять с высоты бастиона и сделал это отнюдь не из милосердия. Зачем зря тратить боеприпасы? Той полнолунной ночью Рейн впадал в ад. Долгая и страшная агония утопавших и их отчаянные крики были нам на руку, потому что неминуемо подрывали боевой дух остальных солдат. Я только позволил самым язвительным из моих немцев свесить свои задницы через край стены и опорожниться на головы утопленников.
Какие восторженные крики слышались на бастионах! (У вас, немцев, гораздо больший выбор всяких ругательств, чем у каталонцев. Признаю, вы очень изобретательны на этот счет.) Французы пришли в такое уныние, что не нашли в себе сил даже ответить на эти крики. К тому же, поскольку во время неудачной атаки мы не сделали ни одного выстрела, на следующий день им пришлось прислать к нам гонца с благодарственным посланием в связи с нашим благородным поведением.
Поэтому, когда пошли слухи о том, что Джимми должен прибыть туда, чтобы возглавить армию осаждающих, мне оставалось только порадоваться такой новости[45]. Если бы Бервик возглавил войско, осада кончилась бы очень быстро. Мы бы с честью сдались врагу, и весь гарнизон под развевающимися на ветру флагами прошел бы маршем между двумя рядами французов, которые отдавали бы нам честь. Согласно моему договору, в случае капитуляции мне полагалась солидная выплата с процентами за каждый день перенесенной осады. Сумма денег
Тем временем осада продолжалась. Мне вспоминается, что в каких-нибудь трехстах метрах от моего бастиона возвышался лысый холм. Мы столько раз по нему стреляли, что от деревьев там осталось только несколько обугленных черных пней.