Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 50)
Пока я выздоравливал в его доме, слуги меня видели очень редко. Я представлял собой некое подобие военной тайны. Как-то один из слуг, ничего не знавший о моем существовании, вероятно, заметил изуродованную часть моего лица без маски, поэтому во дворце ходили слухи о том, что в одной из комнат прячется чудовище. Они были правы.
Если любовный пыл – первая и самая могучая сила мироздания, то жажда мести – вторая. Мне собирались платить – и немало – за уничтожение сторонников Бурбонов. Какая мне была разница, кто они, французы или испанцы? Мы будем осаждать их города, убивать их скот, затоплять их колодцы и насиловать их дочерей. Они это заслужили.
Джимми никогда не узнал о том, что вторую маску, подаренную им, я послал Вербому, завернув ее в кусок черной шелковой ткани и приложив краткую записку:
«Ты мне еще попадешься».
После 11 сентября 1714 года многие каталонцы покинули страну, и те, кто имел такую возможность, добрался до Вены. Австрияк их принял, вероятно, из чувства стыда. Меньшего трудно было ожидать.
До самого последнего дня он слал в Барселону письма, в которых говорил о том, как гордится нашей верностью, и о том, что всегда стремится защищать каталонские интересы, и так далее и тому подобное. Ложь чистой воды! Его обман был грандиознее, чем его австрийские горы! Поверь мне, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, потому что сейчас мне все известно: за два или даже за три года до окончания войны, в 1710-м или не позднее, чем в 1711 году, англичане, австрийцы и испанцы уже вели переговоры о мире. И Австрияк знал об этом, но ничего нам не сказал. Нам был вынесен приговор, а он это скрыл. Мы оказались разменной монетой, которую он использовал, чтобы договориться о послевоенном устройстве мира. «Я убираюсь в Австрию, а вы оставайтесь тут». А потом, удобно устроив свою задницу на австрийском троне, он стал отправлять нам свои писульки, требуя, чтобы мы оставались верны его высочеству. Если солдат в бою теряет свое ружье, его забивают розгами до смерти, но если король отправляет на бойню полмиллиона своих подданных, это считается не государственной изменой, а элементом высокой политики. Так уж устроен мир.
Но дело в том, что в 1719 году, по закону маятника, отношения между Францией и Испанией стали прохладнее, а между Францией и Германской империей – улучшились. Многие изгнанники собрали чемоданы и сгрудились в Перпиньяне, столице французской Каталонии. Все знали, что война между Францией и Испанией вот-вот разразится, и изгнанники считали, что надо готовиться к скорому и счастливому возвращению. (Я раньше уже говорил о недостатках словарей: следовало бы изобрести слово, означающее «наивность, возведенная в миллионную степень».)
Бервик переправился в Перпиньян, а я последовал за ним. Каталонские изгнанники жили весьма неплохо. На самом деле тем, кому удалось добраться до Вены, повезло больше других, потому что там Австрияк платил им пенсию. Кроме того, Перпиньян – самый большой город французской Каталонии. После стольких лет трескучего немецкого говора они снова слышали мягкую каталонскую речь. (А ты не обижайся, пиши себе и помалкивай.) Хотя изгнанники еще не попали в свою свободную страну, по крайней мере они чувствовали себя на родине.
Однако надежды Бервика завербовать из этих людей побольше солдат не оправдались. Изгнанники потеряли связь с внутренней частью страны, а кроме того, в большинстве своем раньше занимали высокое положение. Клянусь Богом, некоторые из них были те самые высокородные свиньи, которые заставили нас сражаться, привязав одну руку за спиной! Это были подлые аристократы, которые всегда чувствовали себя ближе к неприятелю, чем к собственному народу! Да, согласен, от наших солдат несло прокисшим супом, и им не хватало половины зубов, но кто беззаветно сражался до последнего вздоха на бастионах Барселоны? Кто до сих пор боролся в каталонских горах? Я вам отвечу: простой народ, который не сбежал из страны и не оказался при дворе императора с его золотыми фазанами.
Ужасная Вальтрауд просит меня успокоиться и продолжать, но я не могу успокоиться, не хочу успокоиться, неохота мне успокаиваться. Сволочи!!! И ты, Вальтрауд, сторонница Революции, должна признать мою правоту! Ибо на кастильцев и французов мы зла не таили, они были врагами, которых надо убивать; а красные подстилки, эти господа с напудренными щеками, эта трусливая и бездарная элита превратили дело, за которое мы сражались, в пустышку. В глубине души красные подстилки, которые втянули нас в мировую войну, не верили в каталонские Конституции и Свободы. Но в конце концов, когда они увидели, что всем нам грозит уничтожение, участь столь невероятная и страшная, у них не оказалось иного выхода, кроме борьбы. Остатки совести не оставляли им возможности стать предателями-бутифлерами. Но их потаенный лозунг был таков: лучше цепи, чем хаос.
Однако вернемся к нашему рассказу. На чем мы остановились? Ты говоришь: Перпиньян, 1719 год. Что я там, черт подери, забыл, в этом Перпиньяне? А, да – налаживал связь между Бервиком и изгнанниками. Ничего себе шатия-братия: никакого толку от сих высокомерных особ не было.
– С этими типами ничего у нас не выйдет, – сказал я Джимми. – Если мы хотим завербовать много солдат, нам нужен человек, которому доверяли бы те, кто еще продолжает борьбу внутри страны, кто был бы готов снова взять в руки оружие.
– И такой человек существует? – спросил меня Джимми.
Такой человек существовал. И друзья по оружию звали его Каррасклет.
Никогда еще ни в какой стране население не подвергалось таким жестоким и методичным преследованиям. Несмотря на это, в 1719 году горы кишели отдельными вооруженными отрядами. Одних вели в бой грустные воспоминания о былых каталонских Конституциях и растоптанных Свободах; другие просто приходили в отчаяние, видя, что происходит в стране; и, наконец, третьи присоединялись к борьбе по самым разным причинам, какие только можно было вообразить. Многие были просто разбойниками с большой дороги, прикрывавшими свое скверное ремесло разговорами о патриотизме; другие, более честные, хотели отомстить своему личному врагу – какому-нибудь предателю-бутифлеру; а были и те, кто после стольких лет, проведенных с оружием в руках во время войны, просто не умел ничего другого делать.
Этот самый Каррасклет возглавлял одну из групп сопротивления на юге Каталонии, весьма многочисленную. Послать ему письмо через целую страну, оккупированную вражескими войсками, оказалось делом довольно сложным, но нам удалось передать послание, в котором мы просили его переправиться через Пиренеи и явиться для переговоров в Перпиньян.
Бервик не хотел рисковать получить отказ от плебея и поэтому поручил ведение переговоров Суви-молодцу, поскольку тот был каталонцем и к тому же его адъютантом. С самим маршалом Франции Каррасклет должен был увидеться только для подписания окончательного договора. А теперь разрешите мне сказать несколько слов об этом самом Каррасклете.
В нашем мире, полном злопыхателей и ничтожеств, из всех людей, с которыми мне довелось встречаться, Каррасклет был, кажется, единственным по-настоящему добрым и искренним человеком. Он был прямолинеен, как штык, и поэтому никто не мог заподозрить, что его крестьянские руки способны мухлевать. Никто из тех, кому доводилось иметь с ним дело, не мог сказать о Каррасклете дурного слова, и это касается как его друзей, так и врагов. (Ладно, был все-таки один тип, который укорял его за нерешительность и бездеятельность, но этим человеком был Джимми, а вы согласитесь, что его мнение в расчет не берется. В частных беседах и в документах он назвал его
Каррасклет немного напоминал мне Бальестера[30], человека из народа. Отличались они тем, что Бальестер всегда прятал свои чувства под маской грубости. Он мог любить тебя в глубине души, восхищаться тобой, отдать за тебя жизнь, но самые любезные слова, которые я когда-либо от него слышал, были «дрянной сопляк». Существование за гранью закона превратило его в человека злопамятного и одновременно ясновидящего: он предчувствовал, что наши собственные вожди станут предателями и рано или поздно обрекут нас на верную гибель. А Каррасклет, напротив, всегда видел в людях только хорошее. История его жизни к тому же была полна геройских подвигов.
«Каррасклет» – это ласковое уменьшительное имя, с каталанского его можно перевести словом «уголек», и прозвали его так, потому что мальчишкой он возил уголь каменного дуба, который здесь называют «карраска». А еще, по правде говоря, он был очень смугл и, возможно, получил это имя за цвет кожи, которая у него так потемнела от солнца и тяжелой работы, что он стал похож на цыгана. Все его тело казалось сделанным не из мышц, а из нервов, он всегда зорко смотрел по сторонам и был проворен, как скворец. Природа не наградила этого человека идеальной красотой: смуглая кожа, упругое и худое тело и при этом невысокий рост. Никто не мог представить себе, что с такой заурядной внешностью он станет выдающимся войсковым командиром[31].