Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 49)

Чего он добивался? Чтобы я благодарил его за то, что они не уничтожили всех нас? Мое лицо оставалось каменным. Джимми заметил это и решил перейти к похвалам.

– Хочешь услышать что-нибудь лестное? – спросил он. – Я должен признаться, что твои сограждане сражались, как львы. – На лице его появилась гримаса то ли отвращения, то ли восхищения. Джимми ненавидел восхищаться другими, поэтому неприязнь и похвала у него сопутствовали друг другу. – Кто бы мог подумать: простые горожане смогли сражаться, как истинные герои.

Я резко прервал его речь.

– Нет, – возразил я ему, сделав два шага вперед. – Ты ошибаешься, их подвиг был гораздо, гораздо значительнее. Барселонцы не сражались, как герои, – после одиннадцатого сентября герои сражаются, как барселонцы.

Джимми бросил на меня свой обычный взгляд из-под полуприкрытых век, словно хотел сдержать молнии, готовые сверкнуть из зрачков, и прошептал:

– Peut-être.

Это «может быть» стало его единственной уступкой. Вероятно, в самой глубине его души оставалась какая-то частичка вины. И та горячность, с которой он пытался убедить такого ничтожного собеседника, как я, являлась доказательством его угрызений совести. Бервик сел и задумался. Кресло было с подлокотниками, и его пальцы вцепились в шары на них. Потом он немного успокоился и продолжил:

– Одно меня поразило. Через два дня после капитуляции мы вошли в город. Как было условлено, нам открыли ворота. На городских площадях мы увидели аккуратные горы ружей, пистолетов и штыков. Какие дисциплинированные граждане! Однако все зарядные каморы пушек они испортили, колеса сняли с осей, а из гранат вынули запалы, чтобы их никто не смог использовать. И все эти горы они сложили накануне, чтобы неприятель не видел их унижения при сдаче оружия. Барселонцы выполнили все пункты соглашения один за другим и одновременно наплевали на них столь же методично. Но дела было не только в этом. – Он вздохнул, словно меня и не было рядом. – Знаешь, что меня потрясло? Они не обращали на нас ни малейшего внимания – ни приветствий, ни оскорблений мы не слышали. Горожане работали в своих мастерских и лавках, будто нас и не было, будто они не пережили долгую осаду. Двумя днями раньше они беспощадно убивали врагов и сами гибли, не умоляя о пощаде. А через двое суток в кузницах работали молоты, а женщины шли на рынок. Они вели себя как пчелы после грозы, когда они забывают о прошедшем ливне.

Я прервал его:

– Ты лжешь.

Бервик бросил на меня удивленный и вызывающий взгляд, а я сказал:

– Ваша артиллерия разрушила мастерские и лавки. Те горожане, которые не погибли, были полуживыми от недоедания. И даже если бы они захотели вести себя подобно трудолюбивым пчелам, восстанавливая своим трудом разрушенный город, они не смогли бы этого сделать по той простой причине, что в Барселоне не было ни металла для кузниц, ни продуктов для лавок. И даже если бы это все нашлось, у людей не осталось денег, чтобы покупать еду, а мастерские недосчитывались своих обычных клиентов. – Я позволил себе горькую улыбку. – Нет, Джимми. Ты лжешь или придумываешь новые воспоминания; тебе надо будет оправдаться, если когда-нибудь ты примешься писать мемуары. Рассказывая, как барселонцы не обращали на тебя внимания, ты можешь не говорить о том, до какой степени они тебя ненавидели, тебя – наемника тирана, против которого теперь ты спешишь начать борьбу. Вспоминая, что в захваченной Барселоне кипела работа, ты умалчиваешь о том, что разорил город, и избегаешь таким образом славы варвара. Я бежал из города по его разрушенным улицам и не припоминаю на них ни одного человека, кроме твоих дозорных. И знаешь почему? Потому что у тех, кто не умер или не умирал в тот момент от страха, не оставалось сил передвигаться даже ползком.

– В тюрьме язык у тебя отрос больше, чем ногти, – был его ответ. – Я освободил тебя, чтобы у моего уха звучал голос инженера, а не моей совести. И, раз уж мы сводим старые счеты, ответь мне на вопрос, который мучает меня с тех пор: почему во время той страшной осады ты покинул своего господина, друга и покровителя, чтобы присоединиться к обреченной банде мятежников?

Мне не пришлось долго думать над ответом.

– Даю тебе честное слово, – сказал я ледяным тоном, – что я тщательно выбрал момент и покинул тебя, как раз когда мог причинить тебе самую сильную боль, чтобы от этого пострадала осада города.

Он обдумал мои слова и наконец сказал:

– Прекрасно. Если бы ты дал иной ответ, я бы отправил тебя обратно в тюрьму, откуда вызволил, потому что именно такого инженера я хочу завербовать – безжалостного и расчетливого. Знаешь, твое бесстыдство доходит до грани моего цинизма, поэтому естественно и замечательно, что мы можем подставить друг другу плечо.

– Тогда будь еще милосерднее и освободи самого благородного из врагов, с которыми тебе когда-либо приходилось сражаться. Ты знаешь, о ком я говорю. Вызволи его из Испании.

Бервик глубоко вздохнул. Как все великие актеры, он обладал способностью мгновенно менять свое настроение. Ему понадобилась одна секунда, чтобы решить судьбу самого смелого, самоотверженного и великодушного кастильца последних веков.

– Только не его.

Этого следовало ожидать. Гордость не позволяла Джимми освободить единственного генерала, который нанес ему поражение в битве, – Антонио де Вильяроэля.

Бервик поднялся на ноги, подошел ко мне и ласковым жестом поправил маску на половине моего лица.

– Поговорим о нашем деле, – сказал он. – Чин начальника инженеров получит сын одного типа, который оказал мне определенные политические услуги. Но он будет только значиться на бумаге – на самом деле всем будешь командовать ты. Тебе назначат жалованье бригадира инженеров, а кроме этого, ты будешь получать иные доходы – скажем, сотую долю полагающихся мне трофеев и контрибуций. И если ты доставишь Филиппу хотя бы половину неприятностей, которые доставил мне в Барселоне, я буду считать, что с толком употребил потраченные на тебя деньги. Мне хочется, чтобы ты кипел черной ненавистью. Скажи, неужели после того, что с тобой сделали, у тебя нет желания убивать соратников Филиппа?

Нет, меня такая перспектива не вдохновляла. Он тактично вздохнул и добавил:

– Хорошо, я скажу тебе то, что пока мне раскрывать запрещено. Я вел переговоры с французским правительством. Если война закончится быстро и исход ее будет положителен, они готовы за столом переговоров вынудить Филиппа восстановить все ваши Конституции и Свободы, которые Мадрид и Версаль отняли в четырнадцатом году. В обмен на это жители вашей страны должны поднять восстание в мою поддержку и пополнить ряды моего войска. Признайся, я прошу о немногом.

Мне кажется, я никогда не слышал более оскорбительного, наглого и дикого предложения. Бервик обязывался вернуть нам наши законы, наши институты власти, тысячелетние свободы суверенной Каталонии – все, что мы потеряли после осады 1714 года. И этот план предлагал нам он! Он! Джеймс Фитцджеймс Бервик, та самая сволочь, которая, орудуя огнем и мечом, вырвала у нас сердце!

– Я расскажу тебе, что из этого получится, – сказал я. – Я и, возможно, еще несколько дюжин бывших каталонских военных завербуемся в твою армию. И мы отвесим Филиппу Пятому такой мощный пинок, что он приземлится на задницу где-нибудь в России. А потом испанцы и французы станут договариваться о мире. И вот однажды вечером во время их переговоров представитель каталонцев, находящихся в изгнании, постучит в дверь комнаты, где будет отдыхать французская делегация, и скажет: «Мы проливали кровь за нашу свободу и за ваши интересы. Теперь очередь Франции выполнить свое обещание». И глава французской делегации, который наверняка будет таким толстяком, что и через дверь проходить ему будет сложно, скажет: «Pas d’histoires. Fermez la porte».

Джимми сделал несколько шагов по комнате взад и вперед, заложив руки за спину. Подумав, он остановился, посмотрел мне в глаза и сказал, сверкая улыбкой:

– Да, мне кажется, так оно и случится. – Он направился к окну, поглядел на залитый солнечным светом сад и добавил: – Правительство хочет опередить испанцев. – Он открыл окно и вздохнул. – Готовься. Завтра утром у французского регента будет урок танцев, а вечером он объявит войну Испании.

Франко-испанская война 1719 года выявила много интересных деталей и к тому же показала, что словарь европейских языков весьма ограничен. Кто-нибудь должен был бы изобрести слово, означающее «цинизм, возведенный в миллионную степень». Хотите знать, как я поступил? Последовал за ним, как верный пес.

Моя единственная надежда основывалась на безнадежности нашего положения. Каталонцы должны были хвататься за любую возможность, каким бы призрачным ни казался успех предприятия. Не бросив костей, партию не выиграть, какими бы ничтожными ни были шансы.

Джимми, подобно Юлию Цезарю, обладал множеством талантов. Он сочетал в себе военачальника и нежного любовника, его привлекали и искусство, в котором он тонко разбирался, и управление государством; он знал много языков и был великим политиком.

В этом и заключалась суть его гения: ты отдавал себе отчет, что он тобой манипулирует, но, несмотря на это, никак не мог воспротивиться. Даже сейчас, когда с тех пор Земля уже семьдесят раз повторила свой путь вокруг Солнца, я не скажу наверняка, любил ли он меня. Попробуем задать этот вопрос по-другому: если бы ему хватало хороших инженеров, стал бы он меня освобождать? Предоставляю найти ответ тебе, читатель.