Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 52)

Кроме того, как многие простые люди, Барсело был очень суеверен. Я никогда не мог ни понять этого, ни следовать приметам и поверьям, потому что получил образование в самой рационалистической из школ нашего века.

В тот же самый день Каррасклет сообщил мне, что знает наверняка, какая судьба его ждет. По его словам, самая почтенная цыганка Каталонии погадала ему по руке и заключила: вне всякого сомнения, Барсело должен закончить свои дни на острове. Он, естественно, истолковал ее слова так, как это сделал бы любой каталонец того времени: поскольку бурбонские власти превратили большинство мелких островов, расположенных вдоль средиземноморского побережья, в морские тюрьмы, Каррасклет был уверен, что враги заключат его в одну из них и он умрет в заточении.

Я не хочу рассказывать о его гибели. Иногда лучше сгладить особо острые углы даже в самых грустных историях. (И не настаивай даже!)

Каррасклет провел в Перпиньяне десять дней. Даже половины этого времени хватило бы, чтобы полюбить этого коротышку, который, несмотря на невысокий рост, сразу внушал к себе уважение. Он, со своей стороны, считал меня чудаком, всегда поступающим, как ему заблагорассудится, и был прав. Есть люди, которые рождены для Подвига, как Каррасклет, а есть и те, кто родился Напрасно, как я. Однако он всегда относился ко мне с неизменным уважением. Мой способ вести войну требовал иного оружия, невидимого для простого солдата. Я заменял огонь и отвагу на расчеты и перископы. Простой народ восхищался этой наукой, казавшейся ему больше, чем волшебством, а нам уже известно, что Каррасклет воплощал в себе народ.

Как различны мы были! Я – человек городской, выросший на берегу моря, а он – горец и сельский житель. Я – воспитанник самой лучшей в мире школы полиоркетики, пусть даже и по воле случая, а он – неграмотный и неотесанный. Я говорил на нескольких языках и, к моему сожалению, совершил путешествие за океан, а Каррасклет врос ногами в родную землю. Я – высокий и стройный, а он – маленький крепыш. Однако в Перпиньяне, несмотря на мою оплошность, мы подружились, потому что, как это ни странно, понимали друг друга. Иногда тебе бывает нужен сочувственный взгляд похожих глаз; нужны руки, которые касались того же пепла, что твои; ты хочешь узнать в другом человека, сражавшегося честно и бескорыстно.

– Франция всегда хотела создать подобие Голландии на своей южной границе, некий заслон, чтобы ослабить Испанию, отрезав от нее кусок, – убеждал его я. – И если мы надеемся завоевать такой дорогой приз, как свобода, нам придется пролить кровь на стол переговоров.

Каррасклет, конечно, был неграмотным, но отнюдь не был дураком. Сдерживая свое негодование, он сказал:

– Вы человек ученый и мир повидали; так как вы можете не замечать, что Бервик нас обманывает и просто хочет использовать?

– Мне это известно, как никому другому, – признался ему я. – Но разве у нас есть иной выход?

Бороться, бороться и бороться. Что еще нам оставалось делать? Каррасклет все еще сомневался.

– Разве для вас есть лучшее занятие, чем убивать бурбонских солдат? – спросил я. – И если, по сути дела, вы уже и так воюете против Филиппа Анжуйского, то почему бы вам не присоединиться к войскам Бервика? И, может быть, мы завоюем свободу для каталонцев. Свободу!

Военная кампания 1719 года началась пока только в наших мыслях, но я уже возложил на нее столько надежд! В союзе этих двух людей было нечто поразительное, он удивительным образом поднимал дух. В целом мире трудно было найти столь различных людей, но, по прихоти истории, им предстояло сражаться вместе.

Каталонцы пятьсот лет прожили в рамках своих Конституций и Свобод. С тех пор как в 1714 году их отменили (и к этому приложил руку Джимми!), прошло всего только пять лет, которые воспринимались как некая краткая пауза. Каталонцы были уверены, что естественный миропорядок рано или поздно восстановится и что ужасы бурбонского владычества не могут длиться вечно. Правда, из-за страшных репрессий многие каталонцы сидели на чемоданах[32]. Но стоило кому-нибудь (например, самому Джимми) дать знак, и вся страна поддержала бы его. Самым лучшим планом обычно бывает самый простой: Джимми станет молотом, а Каррасклет – наковальней.

Сначала, однако, им следовало прийти к соглашению. После двухдневных переговоров Джимми назначил Барсело полковником стрелковых войск и пожаловал ему три тысячи французских франков. Но самым главным для Каррасклета было другое: ему была вручена сотня офицерских патентов, которые он мог раздать своим людям по собственному усмотрению. (Именно на этом моменте он больше всего настаивал, деньги и чины интересовали его гораздо меньше.) Благодаря этому его голодранцы превращались в регулярное войско, по крайней мере на бумаге. Следует иметь в виду, что для микелетов эти французские патенты были настоящей драгоценностью: если бы они попали в плен, бурбонские власти трижды подумали бы, прежде чем отправить их на виселицу. В противном случае Бурбончик рисковал: французы по закону военного времени могли ответить ему тем же и казнить любых пленных испанцев.

– Сто офицерских патентов! – возмутился Джимми. – Что скажут в Версале? Офицерами должны быть люди знатные, с незапятнанной репутацией. А ты просишь, чтобы я подарил сотню назначений каким-то типам, обутым в эспадрильи. Я не стану человеком, который унижает офицерский чин и честь военных. Пятидесяти вполне хватит.

Джимми рассердился на меня, потому что в этом торге я встал на сторону Каррасклета.

– Каждый из этих грубых мужланов, – настаивал я, – стоит пятерых твоих офицеришек, которые не имеют никакого представления о войне и умеют только стрелять по куропаткам. Выдай сотню.

– Сотню? Да им не удастся собрать и двести человек! Никогда еще под командованием офицера не бывало так мало солдат! Я знаю, чего добивается твой Каррасклет: он хочет заполучить патенты для всех своих бездельников, чтобы спасти их от виселицы. Ну хорошо, сотню. Но имей в виду, что ты у меня в долгу.

Такова звериная сущность политиков: ты даришь им армию, а они еще хотят убедить тебя в том, что оказали тебе большую услугу. Каррасклет отправился назад во внутреннюю часть Каталонии выполнять свою часть договора. Через несколько недель рано утром в мою комнату вошел адъютант:

– Сеньор, пойдемте со мной. Вы должны сами это увидеть.

Мы поехали верхом в пригород Перпиньяна. На лугу собралась огромная толпа – по крайней мере две тысячи мужчин разных возрастов.

– Первые появились здесь ночью, и все время пребывают новые и новые, – доложил мне адъютант.

– А что эта толпа здесь делает? И кто они такие? – с некоторым подозрением произнес я вслух, сдерживая коня, который хотел было встать на дыбы, напуганный скоплением людей. – Что им нужно от маршала?

Какой-то человек приблизился к нам верхом, и я узнал в нем одного из соратников Каррасклета.

– Это добровольцы, сеньор, – сказал он. – Каррасклет сдержал свое слово и призвал их к оружию.

Я вздрогнул, ибо, подобно Джимми, думал, что нам удастся собрать лишь весьма немногочисленный отряд. А там собрались две тысячи человек, две тысячи будущих бойцов протягивали руки, чтобы им дали ружья. Долгие годы, десятилетие за десятилетием их земли, их дома, их достоинство страдали от постоянных войн. Осада 1714 года должна была превратиться в последнее поражение. «Я раздавил вас там, где вы посмели восстать, – заявлял Филипп Пятый, нанося один жестокий удар за другим. – Теперь вы превратились в очередное покоренное владение Кастилии и ее империи. Ваши Конституции и Свободы умерли. Вы больше не существуете».

Но они существовали. Каждый из этих людей был нашими свободами. Их бросали на произвол судьбы и предавали; они терпели одно поражение за другим. И тем не менее там собрались четыре тысячи рук, которые хотели одного – сражаться снова. Эти люди не заслуживали оказаться на свалке Истории.

На самом деле мне оказали большую услугу, когда снесли половину лица. Чтобы скрыть слезы, мне нужно только поднять руку и прикрыть нетронутую его половину; в такие минуты всем кажется, будто я задумался, когда на самом деле меня душит волнение.

Мне стоило большого труда заговорить.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал я наконец. – Твой командир умеет держать слово. – Мне удалось сказать это притворно-безразличным тоном. – Я доложу маршалу Бервику. Сейчас надо будет построить батальоны.

Я потянул поводья, но, когда моя лошадь уже поворачивалась, меня остановил голос этого человека:

– Хорошо, monseigneur, а как нам поступать с остальными?

– Остальными? Какими еще остальными?

– Здесь две тысячи добровольцев, а по другую сторону Пиренеев ждут еще восемь тысяч.

Договор с дьяволом никогда добром не кончается. На самом деле такие договоры и кончаются, и начинаются скверно. Когда наши десять тысяч микелетов были вооружены и сформированы в батальоны «горских стрелков», Джимми первым делом разделил это войско надвое: первая половина должна была последовать за Каррасклетом в Каталонию, а вторая – присоединиться к французской армии и атаковать Испанию, перейдя Пиренеи в районе Наварры.

Если бы меня ударили кинжалом в почки, боль была бы терпимее. Мы поругались, и во время этого спора я от ярости бросался на стены и рвал гобелены зубами.