Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 54)
Я сошел с коня, опустился перед ними на колени и стал целовать им руки. Только ради этого момента мне стоило пойти на войну 1719 года. А теперь поверьте моим словам, потому что в их правдивости я убедился на собственном опыте: радость освобожденного, какой бы безмерной она ни была, всегда будет менее пронзительной, чем та, которую испытывает освободитель. Освобожденный возвращается к жизни, но освободитель оправдывает таким образом свое существование в этом мире, что гораздо важнее.
Бывшие пленники рассказали мне обо всех своих несчастьях. Я, естественно, задал им вопрос о других узниках, более известных, в первую очередь о Вильяроэле. Лучше бы я не задавал этого вопроса, потому что они ответили огорченно:
– Вы чуть-чуть опоздали. Его перевели в другую тюрьму две недели назад[33].
Две недели! Если бы я прибыл всего на пятнадцать дней раньше, я мог бы освободить его, его, генерала Вильяроэля! В ярости я ударил кулаком по своей маске, а микелеты заплакали вместе со мной.
До этой минуты я сдерживал их, потому что рассказы заключенных будили в микелетах жажду крови. Теперь я не хотел больше им мешать и приказал, чтобы они собрали вместе всех стражников, которые служили в замке.
– Я даю вам возможность выбирать, – сказал я пленным. – Что вы предпочитаете: умереть немедленно или жить пять лет в тех же условиях, в которых вы держали в плену наших людей?
Они упали на колени.
Тюремщики – это особая порода людей, в которых прекрасно сочетаются тупость и вероломство. Само собой разумеется, никто из них никогда не прилагал руку к тем пыткам, которым ежедневно подвергались узники. Они только выполняли приказы своих начальников, начальники – приказы короля Филиппа, а он – Бога. Но Бога я расстрелять не мог.
Единственный узник, который не потерял дар речи, встал между нами и тюремщиками и рассказал, как обращались с нашим старым командующим.
Заключенные были настолько истощены, что Вильяроэль счел своим долгом забыть о своих чести и достоинстве и обратиться с просьбой к Бурбончику: он говорил не о себе, а обо всех заключенных и просил, чтобы им предоставили право есть солдатский хлеб. Его прошение дошло до Мадрида, и вскоре был получен ответ, скрепленный королевской печатью. Один из заключенных произнес слова этого послания наизусть, словно оно было у него перед глазами:
– «Его Королевское Величество не решает, какой вам назначают паек».
Некоторые из освободителей раньше служили под командованием Вильяроэля, как и я. Они зарыдали. Это была вспышка гнева разъяренных солдат. Я еще не выпустил из рук кандалы заключенных и невольно, словно мою руку свела странная судорога, прочертил этим ржавым железом линию на моей маске – сверху вниз. Скрежет раненого фарфора отдавался в моем мозгу.
Все было кончено: какое им, к чертям, прощение. Мы бы убили их всех до одного, но тут вдруг появился Джимми в сопровождении гессенских наемников. Казни не последовало. Их увели, и тюремщики отделались только вырванными клоками волос и парой свернутых челюстей.
Я уже говорил, к чему ведут договоры со Злом: дьявол всегда выручает своих.
Филипп Пятый сосредоточил свои войска в Памплоне, и туда ему доставили донесение о том, что его города сдаются один за другим, а неприятельскую армию возглавляет Джимми. Испанская армия была более многочисленной и сражалась на собственной территории, а потому имела численное и стратегическое преимущество и поддержку населения. И как, несмотря на это, поступил Бурбончик? Он побоялся вступить в битву, развернулся и не останавливался, пока не оказался в Мадриде.
А мы наконец встали лагерем возле Сан-Себастьяна, «самой лучшей из всех крепостей Испании», как хвастались бурбонские инженеры. Я воздержусь от язвительных слов.
Мы обстреливали укрепления несколько дней, после чего гарнизон сдал позиции на первой линии обороны и укрылся на вершине холма, в старинном замке, из которого был виден весь Сан-Себастьян. Отцы города упали на колени перед Джимми, моля его о пощаде.
Во время осады Барселоны ее жители скорее стали бы жарить окорока своих погибших соседей, чем сложили оружие, а эти на пятый день обстрела уже сдавались на милость победителя. Их люди четыре года назад не пожалели наш кров, наших женщин и наших детей – так зачем же тратить на них милосердие, когда есть множество людей в этом мире, которые заслуживают его гораздо больше, чем они?
– Как мне поступить? – спросил меня Джимми, с улыбкой глядя на простершихся ниц. В нем говорил сейчас скорее актер, чем политик.
– Отруби им головы, – ответил я ему по-французски, выражаясь скорее фигурально, чем безжалостно. А потом добавил по-испански, чтобы просители меня поняли: – Я заряжу мортиры их головами, и мы выстрелим. Так они очень красиво прибудут к тем, кто еще защищается в замке. Ты только напиши им послание, и мы вложим его в рот алькальду.
Наваррцы задрожали, а Джимми разразился хохотом.
– Таким ты мне нравишься, – сказал он.
И, естественно, пощадил их.
Гарнизон решил не сдаваться. Замок находился так высоко, что мои пушки оказались бесполезны. Это меня очень раздражало.
Джимми подъехал верхом к нашей батарее.
– Что ты об этом думаешь? – спросил он с высоты своего седла.
Разговаривая со мной, он продолжал подписывать распоряжения, используя в качестве стола барабан, который держал стоявший рядом с его конем солдат.
Я упер руки в боки и покачал головой.
– Они могут продержаться целую вечность, – ответил ему я. – А если ты захочешь, чтобы я провел туда траншею, то нам придется разрушить половину города, а потом работать, поднимаясь по склону.
Во время всей кампании Джимми пребывал в прекрасном расположении духа. Он снова расхохотался и просто сказал:
– Поехали отсюда.
Согласно военной науке, войско захватчиков совершает страшный грех, оставляя позади себя гарнизон противника. Но если Джимми собирался так поступить, это еще раз показывает, какого низкого мнения он был об испанской армии. Как бы то ни было, половина наших солдат могли слышать, как я скрипел зубами от ярости, потому что всегда ненавидел бросать начатое дело.
Что может быть самым лучшим подарком для осаждающих? Мой ответ можно включить во все учебники: чтобы в гарнизоне крепости оказался полк идиотов.
Представьте себе, каким мощным был взрыв, если мы услышали его, когда уже целый день находились в походе. Мы с Джимми ехали верхом рядом и, обменявшись взглядами, сразу поняли, что случилось и почему, расхохотались и решили вернуться обратно.
Замок Сан-Себастьяна взлетел на воздух. Когда мы подъехали, руины еще дымились. На склоне холма и в разных местах в его округе виднелись искалеченные трупы, черные, как сажа; куски мяса с обрывками мундиров тут и там украшали городские крыши.
Если вы оказываетесь в осаде, теряете внешнюю линию укреплений и отступаете в верхнюю крепость, где хранятся огромные запасы пороха и оружия; если там так мало места, что вам приходится садится на четыре тысячи килограмм взрывчатки, в подобном случае следуйте этому важному совету: пожалуйста, не курите[34].
А что тем временем происходило в Каталонии?
Каррасклет был хладнокровен и терпелив, поэтому ему удалось сдержать пыл своих бойцов – которые проклинали все на свете и рвались в бой, – до тех пор, пока Бервик не начал свое наступление на севере Наварры, как я уже рассказывал. А после этого Пере Жуан Барсело обнажил свою саблю и очень скоро завладел всеми землями на юге Каталонии.
У меня сохранились письма той эпохи, которыми обменивались бурбонские офицеры, и эти послания прекрасно отражают ее события. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, каким образом они ко мне попали. Ответ очень прост: Каррасклет доставал их из сумок и ящиков. Взяв в плен какого-нибудь гонца, он первым делом опустошал его сумку, а занимая города, сразу забирал все депеши из ящиков казарм и потом отправлял мне всю эту почту, чтобы отчитаться о своем продвижении.
И здесь надо сказать, что война 1719 года стала для меня самой эпистолярной из кампаний. Я осуществлял связь между Джимми и Барсело, а обе армии должны были действовать слаженно, словно два рога быка. Для этого мы постоянно обменивались новостями через тайных посланцев; их задача была чрезвычайно рискованной, потому что им приходилось пробираться через всю Каталонию, занятую бурбонскими войсками, с военными депешами, которые могли выдать врагу их роль. Если их брали в плен, им грозили пытки и виселица. Однако подобные жертвы были необходимы. Кроме того, неприятелю так и не удалось расшифровать наш секретный код, в то время как они за все время войны так и не смогли создать свой. По крайней мере, письма, которыми обменивались младшие чины их армии, не были зашифрованы, и мы их свободно читали. И все эти послания отражали удивление и страшную тревогу из-за того, что мы взяли врага в двойные клещи.
Приведу пример такого письма, написанного в тот момент, когда Каррасклет развязал войну. По всей стране происходили события, подобные тому, которое этот обеспокоенный ситуацией альгвасил описывает, обращаясь к своему бурбонскому начальнику: