Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 55)

Освобожденные заключенные, как и сказано в этом письме, присоединились к войску Каррасклета, пополнив его ряды. Дело кончилось, правда, тем, что через три дня Барсело отпустил раненого лейтенанта. Почему он так поступил? Потому что пожалел беднягу. Эта деталь может показаться несущественной, но уверяю вас, в условиях той жестокой войны она показывает, каким он был человеком.

Повторяю: я никогда не писал столько писем, как во время этой кампании. И сам Барсело, хотя и был малограмотным, получив военный чин от Бервика, не преминул использовать депеши в качестве еще одного оружия.

Позвольте привести вам пример. В самом начале кампании бурбонский начальник гарнизона Мора-де-Эбро, города на юге Каталонии, взял в плен нескольких микелетов Барсело. И тот немедленно отправил послание «Г-ну командующему Морой», в котором сообщал, что «вернулся из франсии в добрам здравии», и писал следующее: «Я палучил приказ от Его Выс. Барбика паступать на Вайне, как Ваши миласти будут делать». А это означало вот что: «В вашей власти есть салдаты моево Полка, и эсли Ваши миласти их повесят, я тоже буду Вешать; а эсли их расстриляете, я тоже буду расстреливать; эсли будите жечь, то и я буду; эсли будите грабить, то и я буду; Эсли вы их из Церквей достанете, я и ваших из Часовин вытащу. А значит, как ваша Миласть будит делать, тем же я и атвечу, ибо маи Салдаты такие же, как и Салдаты Вашей миласти». Письмо он подписал так «Пере Жуан Барсало, Палковник стрилков, по прозвищу Каррасклет».

Обратите внимание на талант этого неграмотного крестьянина, которого никто не обучал риторике. Сначала он сообщает, что встречался с главнокомандующим французской армии и следует приказам самого знаменитого военачальника Европы, его Превосходительства генерала «Барбика» (с орфографией Каррасклет обращается весьма вольно). Это дает ему уверенность в себе, и он грозит врагу равными репрессиями, если с его людьми будут обращаться без должного уважения, потому что они «такие же солдаты, как ваши», а подписывает письмо, указывая воинское звание, присужденное ему Бервиком.

Будем откровенны: действенность послания не умаляла его жестокой сути: «Если вы будете жечь, то и я сожгу; если будете грабить, и я разграблю; если расстреляете, то и я расстреляю». Барсело жестоким не был, однако ему приходилось, как это ни парадоксально, грозить наказаниями, которые он надеялся никогда в жизни не применять. Но что, если бурбонские власти будут нарушать правила ведения войны? Как сказалась бы на его честной душе крестьянина необходимость постоянно уничтожать врагов и стать не столько благородным воином, сколько зверским убийцей? Бурбонские солдаты пользовались любым предлогом и, не сомневаясь ни минуты, вешали предполагаемых «бунтовщиков». И Каррасклет это прекрасно знал: как раз в это время случилась история с неким Жаком.

Предки этого самого Жака, наверное, приехали из Франции[35], и был он из тех людей, которые рождаются под несчастливой звездой. Жак получил прекрасное образование, но беды довели его до крайней степени обнищания. Он ходил из селения в селение и просил милостыню, у него не было ничего, кроме посоха, бурдюка для вина и кожаной сумы. Я не хочу сказать, что он был несчастен: в отличие от городских нищих, постепенно теряющих человеческий облик и становящихся просто тенями на папертях церквей, этот самый Жак принадлежал к числу бедняков-полумистиков, которые ценят три отдушины, существующие за пределами городских стен, – первозданную природу, постоянное движение и гордое одиночество. Так он и жил, пока в один прекрасный день в каком-то селении судьба не свела его с Каррасклетом.

Каррасклет бесконечно уважал ученых людей, а кроме того, ему был необходим секретарь: грамота давалась ему тяжело, а когда начинается военная кампания, всякому командиру, каким бы диким он ни был, приходится писать и читать огромное количество посланий. Сначала этот самый Жак отказался: христианская вера не позволяла ему участвовать в любых конфликтах, и он ненавидел любое проявление насилия. Каррасклет успокоил нищего: никто и никогда не заставит его носить оружие и тем более стрелять; его место всегда будет в тылу, где он сможет пребывать в мире и покое. В награду за работу Барсело предложил ему справедливое и значительное жалованье, которое будет ему выплачиваться своевременно. И Жак согласился.

Его жизнь изменилась, и изменилась к лучшему. Впервые за долгое время он получил возможность носить хорошие эспадрильи и пить приличное вино, а не обычную кислятину. И самое важное: этот человек, привыкший к одиночеству на лесистых склонах, вдруг обнаружил, что может быть полезен огромному количеству людей. Это делало его невероятно счастливым. Когда Жак заканчивал свою работу секретаря, он писал письма для неграмотных микелетов, которых в отряде было большинство. Потом он стал оказывать подобные услуги крестьянам селений и хуторов, встречавшихся на пути походных колонн Каррасклета. В этом странном мире юга Каталонии 1719 года, где царили невежество, насилие и смятение, приход Жака люди начали воспринимать как проявление воли Божьей. Сначала о нем говорили, будто он пишет пером ангела, но очень скоро из уважения к его заслугам народ стал называть его «ангелом пера». Все его любили.

Но я уже говорил, что есть люди, которые рождаются с репьем в заднице: как им не садиться, все равно уколются.

Однажды случилась незначительная, короткая стычка между бурбонским патрулем и группой микелетов, которые привели лошадей на водопой, а Жак в это время сидел на высоком берегу в свежей тени вяза и читал книгу стихов. Журчание воды и шелестенье листьев, которыми играл весенний ветерок, навели на него дремоту. Книга упала ему на грудь, подбородок свесился на книгу, и наш милый Жак уснул так крепко, что даже выстрелы и крики далекой схватки его не разбудили.

Тем временем бурбонский отряд попробовал было окружить микелетов, и, хотя это им не удалось, солдаты во время маневра наткнулись на Жака. Его разбудил штык, который пронзил книжку насквозь.

(Неужели ты не видишь, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, какие несчастья причиняет плохая поэзия? Если бы стихи были хорошими, Жак бы не уснул, а следовательно, остался бы в живых. Так-то!)

Я повторяю: есть люди, которых всегда преследуют неудачи. Случилось так, что, когда солдаты привели Жака в городок со связанными руками и синяками на лице от ударов прикладами, люди его узнали. Обычно народ не говорил солдатам ни слова, боясь последствий, но «ангел пера» пользовался такой любовью и делал так много добра, что, когда процессия оказалась на главной площади, жители стали кричать солдатам:

– Эй, что вы делаете? Этот человек – настоящий ангел! Он никогда не сделал ни одного выстрела, он только пишет письма Каррасклета!

Так им попался сам секретарь Каррасклета? Наивность крестьян стала ему приговором.

Какой-то офицер подошел к толпе посмотреть, что происходит. Жак упал на колени и зарыдал, объясняя, что за всю свою жизнь не убил даже паука. И тогда, пока бедняга обнимал сапоги офицера, один из солдат подложил ему в карман три пули. Офицер сунул туда руку и вытащил их.

– Ты говоришь, что не стрелял ни разу в жизни, так? – произнес он, показывая Жаку пули. – А это что такое?

Служба во французской армии защищала бойцов Каррасклета, но нет такого закона, таких правил, которые защищали бы гражданских, если они стреляют в солдат. И надо сказать, что подобные штучки бурбонские вояки выкидывали нередко. Их интересовала не справедливость, а возможность доказать безграничность своей власти. Им хотелось показать, что они могут сделать все что угодно с любым, будь он святым, ученым или ангелом букв, как бедняга Жак. Офицер приказал построить на площади эшафот; на следующий день Жака должны были повесить в назидание мятежникам.

Я не помню, в каком именно месте произошли эти события, но только бедный Жак, скуля от страха, провел всю ночь на главной площади, прикованный к железному кольцу. Наверное, это было ужасно. Все жители городка из своих постелей слышали стоны бедного ангела, лишившегося своего пера. Рано утром, согласно планам, за ним пришли, и тут случилось вот что.

Жак не хотел умирать. Он любил жизнь и сухие леса на каменистых склонах южной Каталонии. Он любил свои новые эспадрильи, любил книжки плохих стихов. Когда солдаты попытались поднять его на эшафот, он стал сопротивляться, словно обладал силой десяти человек. Жак уцепился руками и всем своим телом за железное кольцо, к которому был прикован всю ночь. Нет, он не хотел умирать. Он любил читать на берегу реки, любил благодарную улыбку совсем юного, пятнадцатилетнего микелета, которому помог написать письмо матери, чтобы сказать ей: сын еще жив, он жив. Жизнь была прекрасной, и Жак не хотел с ней расставаться. Солдаты били его, кололи в бока своими штыками. Пленник кричал, стонал и рыдал, но не отпускал кольца, скорчившись вокруг него, словно младенец в утробе вокруг пуповины. Один солдат принес кувалду и перебил Жаку локти. Потом он разбил кости десяти его пальцев, вцепившихся в металл кольца. Но все было напрасно. Жак не хотел разжать руки, он не хотел умирать.