Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 57)

Таким образом, с точки зрения ученого и разумного инженера, каковым являлся я, Реус был выбран непродуманно, и его осада могла кончиться провалом. Когда Команде удалось сдержать наступление Каррасклета, тому не осталось никакого другого выхода, кроме продолжения осады, и он просто надеялся, что удача ему улыбнется и в стенах откроется брешь. Но этого не случилось. Укрепления остались стоять невредимыми, а вот в гарнизоне произошли изменения. И действительно, тот последовательный метод, которому меня обучили в Базоше, не мог учитывать один элемент, который всегда имеют в виду бедные армии: непредвиденные обстоятельства.

Бажес и его шайка поняли, что выдержать осаду они не смогут. Им было известно, что любой другой командир микелетов после первого неудачного штурма отказался бы от мысли взять город. Но их осаждал Каррасклет. Редуты Команды обстреливались каждую ночь, а кроме того, бутифлеры со своих позиций могли заметить, что Барсело получил подкрепление: шестьсот солдат. С другой стороны, от жителей Реуса можно было ожидать неприятностей. С 1714 года власти подвергали население таким жестоким репрессиям, что напуганные до смерти горожане заперлись в своих домах, когда в 1719 началась осада. Но бойцы Команды прекрасно знали, какая опасность им грозит: если их линия обороны ослабнет или они упадут духом, жители Реуса откроют городские ворота или нападут на них с тыла. Бажес и его люди с каждым днем волновались все больше, пока кто-то их них не предложил:

– Раз из Таррагоны до нас не доходит подкрепление, почему бы нам самим не отправиться в Таррагону?

Если бы Суви-молодец был там, клянусь вам, ни один из этих прохвостов не смог бы ускользнуть. Но в войске Каррасклета не было инженеров, и осада получилась далекой от совершенства; армия Барсело даже не взяла город в кольцо.

Большинство микелетов распределились на пути между Реусом и Таррагоной, чтобы осажденные не могли получить подкрепления. Этим воспользовались Бажес и его приспешники: они ночью бежали из города в противоположном направлении, сделали огромный крюк и подошли к Таррагоне с криками «Visca Felip Quint!». Хочу повторить еще раз: если бы осадными работами руководил Марти Сувирия, Бажесу не удалось бы сделать и трех шагов за пределами города.

Но что я такое говорю? Из моих слов выходит, будто Каррасклет потерпел поражение, когда на самом деле это была самая главная победа в его жизни. И если полиоркетика – это наука об осаде и захвате крепостей, то Барсело доказал, что этому искусству можно служить по-разному. Один из современников написал о нем так: «В своем грубоватом стиле этот человек проявлял исключительное благонравие». И именно это ценил в нем народ: Барсело никогда не забывал о своих корнях и не отрекался от своего происхождения.

Рассказывают, что, когда Барсело вошел в Реус, на улицы хлынула пестрая толпа, приветствуя и благодаря его. Народу скопилось множество, и процессия решила не заходить на главную площадь, чтобы избежать жертв из-за толкучки и возбуждения изможденных осадой людей, поэтому Каррасклет так и не зашел в здание аюнтамьенто. В случившемся можно увидеть грустную метафору и одновременно доказательство его душевной чистоты: Барсело завоевал сердца людей, но, чтобы не причинить им вреда, решил не входить в здание, олицетворявшее власть в городе.

В Реусе не оказалось большого склада оружия, который рассчитывал найти Каррасклет: как только началось восстание, сторонники Бурбонов тайно перевезли его в Таррагону. Барсело опасался, что не сможет выдержать контратаки, и после молниеносного освобождения города покинул его. Узнав об этом, я нисколько не огорчился: войско, захватившее город, доказывает всему миру и неприятелю, что может снова взять его штурмом. Вдобавок в это время нам хватало добрых новостей.

Первая половина 1719 года подарила нам множество побед и еще больше надежд. Даже Суви-молодец, святой покровитель циников, скептиков и маловеров, думал, что мы можем победить и благодаря удачному сочетанию ситуации в мире и усилию нашего народа восстановить наши Конституции и Свободы.

Чтобы оценить достоинства какого-либо народа, лучше всего увидеть его с точки зрения врага. Поскольку Барсело продолжал посылать мне множество захваченных у неприятеля документов, я могу рассказать о том, как видели эту войну бурбонские власти.

Скажем только предварительно, что Джимми, здорово отдубасив наваррцев, вернулся в западную часть Пиренеев, естественно вместе со мной. Он взвешивал возможность захвата Каталонии, и я всячески поддерживал эту идею. Послания Каррасклета были мне необходимы, чтобы доказать Джимми, что поддержка восстания микелетов – дело простое и безопасное.

Джимми предпринял первую пробную вылазку и удивился, увидев, как легко ему удалось занять земли вдоль северной границы Каталонии. Вот как описывает эти события один высший офицер в своем послании в Мадрид:

Французские войска пошли в наступление и заняли Сердань; и в городах ее и селениях восстановили старые Свободы и Законы Каталонии. И хотя всем известен дурной нрав местных жителей, которые, возможно, и не нуждались в этом поощрении, но сама мысль зловредна, ибо будет служить примером.

Надо понимать, что эти «французы», занявшие Сердань, были на самом деле знакомыми нам каталонскими микелетами, которых Бервик располагал в авангарде своего войска. Вот как описывает это бурбонский офицер:

Большинство или даже все те, кто в качестве французских стрелков наводняет это Княжество и вызывает волнения в нем, на самом деле являются каталонцами; жители и обитатели селений принадлежат к тому же племени. Или скажем еще более прямо: это их соотечественники и соседи. И там, где эти так называемые французские стрелки захватывают власть, они восстанавливают Советников, Суды и прочие части их Старых Законов; зная об этом, в селениях их призывают, их оповещают и всегда бывают им рады, и многие затем следуют за ними.

Самое удивительное заключалось в том, что бурбонские власти не могли понять, почему население так ненавидит власть Филиппа. Естественно, каталонцы предпочитали свои старые изократические институты! Благодаря им они могли выбирать судей, алькальдов и правителей, которые были такими же жителями страны, как они сами; и вдобавок это избавляло их от ненавистного кадастра и тысячи других налогов, не говоря уже об обязанности брать на постой солдат и прочих унизительных, тяжелых и мучительных повинностях.

Поскольку войск у Филиппа не хватало, было решено вооружить его сторонников в тех населенных пунктах, которым угрожали микелеты. Однако, поскольку искренних приверженцев Бурбонов было очень мало, в селеньях только и ждали появления микелетов, чтобы передать им весь арсенал. Эта история повторилась столько раз, что министр Королевской аудиенсии Каталонии описывал эту ситуацию в поэтической форме, сравнивая оружие со слоновой костью, а жителей селений со «Слонами, что сбрасывают свои Бивни, коими должны были защищаться».

Были еще и другие новости: находясь по ту сторону границы, мы поняли, до какой степени пришли в отчаяние бурбонские власти, когда узнали, что они предлагают завербоваться в армию… узникам, осужденным за поддержку австрийского дома!

Ни я, ни Джимми не могли поверить этой новости. Попытка создания армии при помощи врагов подобна строительству стен из стекла, и тем не менее другого выхода у Филиппа не оставалось. Команды показали свою недееспособность в военном отношении, не говоря уже о дезертирах: очень часто люди, желавшие присоединиться к восставшим, накануне вербовались в Команды. Таким образом, они являлись к микелетам хорошо экипированными и вооруженными, и все это добро доставалось им от того самого правительства, против которого они собирались бороться.

Но, как бы то ни было, бурбонские власти предложили заключенным службу в армии в обмен на прощение и свободу[40]. Всякому ясно, что верность таких бойцов оставляла желать лучшего. Этих каталонцев заключили в тюрьму, обвинив в мятеже или даже в преступлениях, хотя их вина заключалась только в одном: они защищали знамена Карла Третьего. А теперь в армию взяли даже столь известных людей, как Амбрози Торель и Фрейща, который 11 сентября держал одну из лент знамени Святой Евлалии рядом с самим Рафаэлем Казановой! Чего можно было ожидать от людей с таким прошлым? А потому, как сказал бы Юлий Цезарь, встали в строй, присягу дали… и больше их не видали.

Приведу здесь довольно обычную депешу того времени. Ее написал полковник, который жалуется на то, что лишился всей вверенной ему части:

Большая часть горских стрелков и драгун, которые раньше подняли мятеж в этой стране, покинули войска и перешли на сторону противника, оставив во множестве случаев своих командиров.

Или вот еще одно свидетельство другого высшего офицера, который отказывается выпустить солдат из занимаемой ими крепости:

Поскольку все солдаты – уроженцы этой страны, многие из них – люди ненадежные, они постоянно дезертируют и уходят с одеждой и оружием, чтобы присоединиться к отрядам мятежников.

В столь важном стратегическом пункте, как Остальрик, его правитель, барон де Итре, жаловался, что его гарнизон так пострадал от дезертирства, что у него «не хватает солдат даже на то, чтобы выставить караулы».