Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 43)

Я подумал об Амелис и об Анфане. О Деде и Мауси. А еще о доне Антонио и, конечно, о маркизе де Вобане. Я сожалел лишь об одном: в некоторой степени, погибая на поле битвы, я предавал его наследие. О да, Вобан. Его излюбленная фраза всегда у меня в голове: «Пока вы живы, вы должны быть начеку, и, пока будете начеку, вы не умрете». Но какую пользу я мог извлечь из столь высоких мыслей в этой обители смерти? Лошадь была слишком тяжела, вокруг я не находил ничего подходящего, чтобы ее сдвинуть, и никто не пришел бы мне на помощь. И все же ученик маркиза никогда не забывает его уроки.

Я сосредоточился на всем, что меня окружало, все мое тело превратилось в один орган чувств и стало ждать какого-нибудь сигнала. И я услышал его: биение пульса у моих ног. Это было сердце лошади. Оно еще не остановилось.

Я смог дотянуться до шеи животного и стал гладить ее ладонью вверх и вниз, вверх и вниз.

– Ну, давай, давай, малышка, – шептал я в ухо лошади, – ты жива, еще жива.

И тут случилось чудо.

Лошадь приподнялась. Я уже говорил, что эти животные, чье туловище очень велико, очень редко умирают внезапно, если только выстрел не приходится им в голову. Собрав последние силы и дрожа, лошадь еще смогла подняться на передние ноги, увидела, как преобразился мир, и решила, на сей раз окончательно, что это место не для нее. Но этого краткого мига хватило, чтобы Суви-молодец высвободил ноги. Еще как хватило! Я отпрыгнул дальше, чем лягушка с пружиной в заднице, и молниеносно взял ноги в руки. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, не нанесла ли мне раны лошадь. Конечно да! Голени до самых щиколоток мне сводило судорогами, а на следующий день я обнаружил, что от удара они стали синее, чем утиное яйцо. Но поверьте, ничто так не помогает презреть боль, как орда индейцев и fordekin, объединенных горячим желанием перерезать тебе глотку.

Я бежал и бежал, как лань, пока не скрылся с луга. Но, достигнув лесной полосы, понял, что для спасения этого недостаточно. Совсем недостаточно! Под сумрачным сводом ветвей, среди огромных американских деревьев, по ковру из миллионов коричневых листьев уже рыскали верховые fordekin, разыскивая и уничтожая бежавших с поля боя ямаси. Им очень нравилось добивать проигравших сражение индейцев! Орудуя своими саблями, они наносили индейцам страшные удары по голым спинам, заливая их кровью. Тучи листьев, поднятых с земли копытами лошадей, летали в воздухе, и, воспользовавшись этой завесой и сумятицей, я спрятался под листвой.

Проигравшие битву ямаси стекались сюда и оказывались меж двух огней: рекой и каролинской конницей. (Брод, по которому мы перешли на другой берег, находился довольно далеко вниз по течению.) И тут случилось то, что Цезарь предвидел, однако случилось это слишком поздно: в столь отчаянном положении ямаси не оставалось ничего другого, как собраться с силами и сражаться, пусть даже из последних сил.

Кроме боевого топора, индейцы обычно носят на поясе маленький нож. Я видел, как группы из пяти или шести индейцев бросались к лошади, перерезали ей сухожилия и сбрасывали всадника на землю. Несколько fordekin погибли таким образом. Но было ясно, что это последнее сопротивление не может ничего изменить. Кроме того, к бойне скоро присоединились «солевары», которые уже расправились с последними бойцами-ямаси на лугу и теперь искали новых жертв. Пока еще шла битва, пока последние схватки еще не закончились, я выскочил из своего укрытия из палой листвы, побежал к реке и бросился в воду.

В этом месте Солкехатчи была глубже, ее воды холоднее, а ширина реки составляла сорок или пятьдесят шагов. Ямаси не могли перебраться на другой берег. Мне вспоминается, что, когда я выбежал на берег, один из них схватил меня за шею и закричал:

– Я не умею плавать!

Я отмахнулся от него:

– На твоем месте я бы научился как можно скорее.

Прежде чем моя дорогая Вальтрауд взвоет от негодования, позвольте мне сделать два замечания. Первое: два человека наверняка утонут вместе, если один из них хороший пловец, а второй не умеет плавать и вцепляется в первого, как в спасательный круг. И второе: представьте себе, воин, просивший сейчас меня о помощи, оказался тем самым человеком, который пнул меня в лицо, когда я не мог выбраться из-под упавшей лошади. (Ну хорошо, честно говоря, я не помню, был ли это тот самый человек. Но ты так и запиши. Благодаря поэтической справедливости война всегда кажется не такой отвратительной и жестокой, какой является на самом деле.)

Пока я плыл, пули и стрелы свистели, почти касаясь моих ушей, но, совершенно очевидно, «солевары» и fordekin были слишком заняты уничтожением ямаси, чтобы заниматься пловцом-одиночкой.

Когда я вышел из воды на другом берегу, дрожа от холода и выплевывая на ходу водоросли, я чуть не потерял сознание. Мне вспоминается, что оборачиваться назад я не стал. И напрасно, потому что я не увидел последней ужасной сцены, но услышал ее, и теперь память рисует мне картины, которых не запечатлел мой взгляд: ямаси, тщетно умоляющие о пощаде или растоптанные копытами лошадей; их трупы, искалеченные остриями смертоносных топоров; берега холодной американской реки, покрытые мозгами, внутренностями и кровью, которая лилась из тел, словно вино из откупоренного бочонка. Все это и сухие листья, бесконечный танец сухих листьев, поднятых в воздух сражающимися не на жизнь, а на смерть, тысячи сухих листьев, летающих над живыми и мертвыми. Вот чем кончилась битва при Солкехатчи.

Я бежал так долго, что легкие чуть не выскочили из моей груди, а потом уселся у корней какого-то дерева. Одежда на мне не успела высохнуть, а дышать было трудно. К моему удивлению, вскоре стали появляться ямаси, и их становилось все больше и больше.

Способность людей выживать во время страшных бедствий никогда не переставала удивлять меня. Многие ямаси придумали, как перебраться на другой берег Солкехатчи: одни переплыли реку, держась за какой-нибудь кусок дерева, другие успели добраться до брода, которым мы воспользовались раньше, а третьи бежали с флангов нашего построения и дали большой круг по лесу. И теперь мы все возвращались в Покоталиго, и шествие наше было грустным. Очень грустным.

За время нашего похода я смирился с мыслью о том, что дело ямаси погибло навсегда где-то на полпути из Покоталиго в Чарльзтаун, на поле боя с непроизносимым названием Солкехатчи. Вы можете себе такое представить? Этот мерзавец Чикен оказался достаточно умен и понял, что его ополченцы должны сражаться самым подходящим для американской сельвы способом – на манер индейцев. А Цезарь, напротив, удерживал своих воинов в идиотском построении, совершенно чуждом индейцам и их традициям ведения войны. Я уже говорил об этом раньше и просил подчеркнуть эту мысль: Цезарь потерпел поражение – о невиданный парадокс – не потому, что был индейцем, а потому, что захотел стать европейцем.

На протяжении своей долгой жизни я не раз бывал в Америке. И через несколько десятилетий после 1715 года на побережье уже не оставалось и следа какого-либо индейского государства. Угроза наступления ямаси осталась только в памяти людей в виде сказок, которые матери рассказывали своим детям: «Веди себя хорошо, а не то придет Цезарь-ямаси и тебя съест». Цезарь! На этот раз его предсказание не исполнилось: он обещал мне встречу после битвы, а я видел, как вождь ямаси сгинул в туманном водовороте, окруженный врагами. Мне казалось, что самым обидным для него, наверное, стала смерть от удара индейского топора, а не от пули или штыка каролинцев. Да, если бы не племя предателей, каролинцам было бы гораздо труднее одержать победу. В каком-то смысле можно сказать, что индейцы побережья нанесли поражение самим себе.

Впрочем, несмотря на справедливость последнего суждения, предательство «солеваров» было только одной из составляющих ямасийской войны. Меня всегда одолевали сомнения относительно тех событий, и эти мысли не давали мне покоя. Например, атака на одном из флангов, которую задумали мы с Цезарем: если бы она удалась, возможно, мы бы выиграли битву. Моей специальностью было инженерное дело, а не муштра пехоты: если бы в Покоталиго, вместо того чтобы заставлять индейцев вышагивать, подобно гусакам, я бы научил их устраивать заслоны из копий и заточенных жердей против конницы, возможно, нам бы удалось остановить последнюю атаку Чикена. А возможно, после взятия Порт-Ройала мне бы стоило настойчивее уговаривать Цезаря незамедлительно штурмовать Чарльзтаун. Не знаю. Возможно, возможно, возможно. Поверьте, нас, стариков, убивает не старость, а бесконечные мысли о всяких «возможно», которые могли бы изменить наши жизни и жизни других, наших любимых людей. Я видел эту сцену: когда последние ямаси, выжившие после сражения, вошли в Покоталиго, они были похожи на побитых собак, потому что их душам были нанесены более страшные раны, чем их телам. Но не будем об этом.

Как? Что еще я должен рассказать? Например, как я распростился с моей любимой Мауси и с Дедом, которого считал родным сыном?

Так, значит, когда я пытаюсь рассказать с точки зрения индейцев всю историю американской войны со всеми ее сложностями, не скрывая никаких просчетов и несообразностей, что́, оказывается, в первую очередь интересует мою сентиментальную помощницу? Женился ли я в конце концов на индианке и превратились ли мы в счастливую семью! Кажется, тебе даже в голову не могло прийти, что для судеб миллионов людей разгром ямаси стал гораздо более важным событием, чем невозможность моего брака или мое несостоявшееся отцовство.