Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 45)
Мауси стояла передо мной, строгая и гордая собой. Все ее существо источало благородство, словно прекрасный аромат духов. Вот в чем заключается один из парадоксов любви: нас привлекает в человеке его сущность, и мы влюбляемся, а в конце концов нам приходится расстаться с ним из-за этой самой его сущности. Я любил Мауси за ее трезвый взгляд и твердую волю. А такие люди никогда не покинут мир, за который они боролись.
Это может показаться странным, но я направился в Порт-Ройал. В душе мне была безразлична моя участь, и я хотел понаблюдать, как жители города восстанавливают свои дома, склады и магазины.
Я добрался до Порт-Ройала и довольно долго прогуливался по его грязным улицам. Никто не обращал на меня внимания, потому что я сменил свой индейский наряд на европейскую одежду. Предприимчивый характер англичан преображал все вокруг: пилы резали доски, молотки вбивали гвозди; этот шум и гомон голосов, этот честный труд перенесли меня в Барселону моего детства. Я был совершенно счастлив, когда за моей спиной раздался крик:
– Ради всех святых неба и земли! Вы снова здесь, барселонский обманщик!
Это был мой добрый приятель Генри Крэйвен со своей тростью с коралловым набалдашником и лошадиной физиономией.
– Добрый день! – приветствовал его я. – Вас до сих пор называют Крэйвеном? Или уже переименовали в Бравена? Говорят, во время осады вы вели себя геройски.
Впервые в жизни я увидел, как флегматичный Крэйвен выходит из себя.
– Ну и наглец же вы! – воскликнул он. – Сначала дважды нарушаете данное слово и после этого осмеливаетесь показаться мне на глаза! – Он взял меня за локоть, отвел в сторонку и сказал тихо, но сурово: – Во время той краткой, но роковой для города осады моя подзорная труба не знала покоя. Так вот, я заметил, что один французский офицер поворачивал голову и старался скрыть левую часть лица, наклоняя свою треуголку. Несмотря на это, я разглядел, что эта его щека была спрятана за керамической маской. – С этими словами он тихонько постучал костяшками по моей маске, словно по створке двери. – А теперь скажите мне: сколько насчитывается в Каролине французских офицеров, половину лица которых прикрывает керамическая маска?
– О, не стоит об этом! – воскликнул я. – Посмотрите вокруг. Неужели эта дивная картина вас не вдохновляет?
Крэйвен сначала послушался, но, обежав окрестности быстрым взглядом, снова обратил свое внимание на меня и спросил:
– Что вы здесь видите вдохновляющего? Обугленные развалины домов? Руины и пепел?
– Нет, я не об этом, – сказал я. – Чудо состоит в том, что все эти люди живы. Все до одного.
Я никогда не говорил, что Крэйвен был дураком. Он сверлил меня своими лошадиными глазами, словно пытался разглядеть правду, скрытую за моей маской.
– В результате осады ни один человек не погиб – неужели вы думаете, что это чистая случайность? – настаивал я. – Людская сущность чрезвычайно сложна, и такой проницательный человек, как вы, знает или догадывается, что я имел к такому исходу некое отношение.
– Чего я не знаю, сеньор, – сказал Крэйвен со вздохом, – это на кого вы больше похожи – на Назарянина или на Варавву. К несчастью, мой пост вынуждает меня исполнить роль Понтия Пилата, и поэтому я предоставлю вам последний шанс: отправляйтесь на хорошо известный вам склад и ждите меня там. Но предупреждаю: по причине излишней снисходительности мы порой чувствуем себя идиотами!
Я не покривил душой, когда ответил ему:
– Сеньор, вы очень хороший человек, и я вас не подведу. И после нашего разговора вы поймете все: как мои разумные поступки, так и мои безрассудства. Не сомневайтесь во мне.
И я отправился широкими шагами, гордо подняв голову, к складу, который, по неизвестным причинам, оказался одним из немногих зданий, не пострадавших от огня ямаси. Я поднялся по наружной лестнице и закрыл за собой дверь, совершив все это на глазах изумленного Крэйвена.
В нашем стремлении уважать законную власть есть некое положительное начало. Повторяю, Крэйвен был хорошим человеком и согласился отправить меня на склад в третий раз, потому что поверил в искренность моих слов, которые прозвучали почти как признание.
Крэйвен где-то задержался, а я скучал, покорно сидя на складе, и ждал его появления. Через некоторое время до меня донеслись какие-то необычные звуки: это была французская песня. Хор мужских голосов выводил:
Я высунулся в окно и не поверил своим глазам: двадцать с лишним человек маршировали по улице и во всю глотку распевали ее на чистом французском языке. Загадка разрешилась, когда они подошли поближе, и я их узнал – это была команда «Пальмарина».
– Эй, ребята! – крикнул я, когда они оказались прямо под моим подоконником. – А я-то думал, что вас всех посадили в тюрьму за контрабанду.
– Вот это да! – закричали они, узнав меня. – Да это богомолец Нептуна! Нас и вправду отправили за решетку, но во время осады Порт-Ройала мы перевезли всех жителей города на островок. В благодарность за это нас выпустили на свободу и вернули нам корабль. И, по правде говоря, мы на меньшее и не рассчитывали. Ведь мы заслужили такую награду, правда?
Все остановились под моим окном и стали расспрашивать о моих похождениях, а потом предложили присоединиться к ним.
– Нет, не могу, – отказался я. – Мне пришлось дать честное слово, что я не уйду отсюда.
– Ерунда, оставь эти глупости! – ответили они.
Но я сказал, что, как бы то ни было, мне совершенно не улыбается заниматься контрабандой на берегах Америки, перевозя продукты, четки для индейцев и мелкие товары для колонистов.
– О какой Америке ты говоришь? – возразили они. – Она уже у нас в печенках сидит, твоя гнусная Америка! Стоило нам сюда приехать, как нас сразу заперли в каталажку, вот и вся наша прибыль. Мы возвращаемся в Европу, в Бордо.
При звуке этих слов мои пальцы вцепились в край подоконника. Европа? Вернуться в Европу? Но я вздохнул и сказал вслух:
– Мы с капитаном Бонбоном враги, и я не хочу оказаться во власти негодяя, который заставит меня лизать ему сапоги и задницу. А еще таскать туда-сюда ведра с водой всю обратную дорогу!
Когда они в ответ дружно захохотали, я замер от изумления.
– Ты об этой сволочи Бонбоне? – переспросили они. – Не поверишь, но им занимается некий Чикен. Он считает Бонбона французским шпионом, запер его в тюрьму и бьет то и дело, чтобы капитан признался.
Вот в чем дело! Оказывается, Чикен принял всерьез мои слова в тот день, когда он нещадно лупил меня и я выдумал французский заговор с капитаном Бонбоном во главе.
– Давай с нами! – настаивали моряки и махали мне руками. – Что ты забыл на этом складе? Поехали домой.
Я выпрыгнул из окна и был таков.
Hispaniensis. Испанский эпизод
Рассказ о том, как Марти Сувирия, который до этого успел поучаствовать в войне между индейцами и англичанами, вернулся из Америки в Европу в 1715 году; о том, как его враги, сторонники Бурбонов, заключили нашего героя в тюрьму и подвергли страшным мучениям; а также о его освобождении из заключения при посредстве двуличного герцога Джеймса Фитцджеймса Бервика, который завербовал Марти для участия в войне, разразившейся между королевствами Франции и Испании в 1719 году, используя ложное обещание восстановить каталонские Свободы в случае победы французской армии. Также здесь описывается роль десяти тысяч каталонских добровольцев, которые, поддавшись на обман, вступили в борьбу, подобно десяти тысячам греков Ксенофонта, и их предводителя по прозвищу Каррасклет, знаменитого каталонского микелета из селения Капсанес, чье настоящее имя было Пере Жуан Барсело. Кроме того, здесь повествуется о том, как инженер Сувирия убил своего возлюбленного недруга Бервика, какой бы тяжестью сия смерть ни легла ему на сердце, и этот рассказ развеивает навсегда любые сомнения, связанные с таинственной гибелью маршала, и это все, о чем пойдет здесь речь.
Когда «Пальмарин» доставил меня в Бордо, мне не стоило никакого труда затеряться в толпе. И на самом деле, чье внимание мог привлечь славный Суви? Ну хорошо, левую сторону моего лица прикрывала маска, способная привлечь любопытные взгляды, но в то время всю Францию наводнили тысячи и тысячи калек из-за боев, которые Монстр[25] вел с доброй половиной мира во время Войны за испанское наследство. Кроме того, из пущей осторожности на корабле меня для отвода глаз снабдили матросской одеждой, а в таком порту, как Бордо, всегда можно было остаться незамеченным в толпе моряков. Поскольку бо́льшая их часть думала только о выпивке и потаскухах, совсем неудивительно, что гвардейцы в первую очередь занимались скандалистами, а тихонь оставляли в покое.
Я отправился в таверну, выбрал столик в самом темном углу и спросил чего-нибудь покрепче. Команда «Пальмарина» вошла в мое положение и за день до прибытия в порт собрала для меня деньги: раскрыв кошелек, я увидел, что мне вполне хватит денег, чтобы добраться до Вены, где, как вы уже знаете, укрылось множество каталонцев, покинувших свою страну.
Да, все шло хорошо и даже отлично. Несмотря на все несчастья, жаловаться на судьбу мне не приходилось. Я принял участие в двух войнах и всегда был на стороне правого дела, которое в обоих случаях потерпело поражение. Но, если говорить только о моей персоне, по правде говоря, потеря половины лица кажется весьма невысокой платой за то, что я выжил после всех жестоких сражений. А теперь меня ждала Вена; в благодарность за мои заслуги во время осады Барселоны император даст мне хорошую должность в инженерном корпусе, и я смогу жить в свое удовольствие. И если нужно пояснить, как я представлял себе эту хорошую жизнь, уточню: напиваться допьяна венгерским вином каждый день и трахать белокурых и грудастых немок каждую ночь.