Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 44)

Ну да ладно, я сдаюсь и уступаю. Да, и по двум причинам: потому, что любая повесть нуждается в эпилоге, и потому, что моей Вальтрауд невозможно сопротивляться: она столь же толста, сколь упряма.

О женщины! О легкомыслие! Зачем кому-то пришло в голову изобретать второе слово, если уже существовало первое?

Я добрался до Покоталиго одним из последних. Все шли практически сами по себе, а мои ушибленные ноги заставляли меня часто останавливаться и отдыхать. Итак, я наконец добрался до поселка – хромой, грязный и обессиленный. Мауси обняла меня, положила мою руку себе на шею и отвела в свою хижину. Рана Деда уже совсем зажила, но он по-прежнему на меня сердился.

– Если бы ты позволил мне сражаться, – заявил он совершенно уверенно, – мы бы победили.

– Я отправился в бой целым и невредимым, а вернулся хромым, – ответил я. – Если бы ты сражался, хромая, ты бы не вернулся.

Мауси, которая, казалось, сердилась даже больше, чем Дед, вступила в разговор:

– Во всем виноват Цезарь и его безумная идея подражать fordekin.

– Не ругай его, – сказал я. – Цезарь был самым лучшим вождем из всех, которых когда-либо имели ямаси. И мне непонятно ваше безразличие: вам бы следовало почтить его память похоронами, достойными императора.

– А зачем нам устраивать похороны человека, который живее тебя? – спросила Мауси.

Ибо Цезарь собственной персоной сидел неподалеку от входа в свой дом и протирал свое французское ружье. Я не верил своим глазам и, оставив Мауси позади, подошел к нему.

– Позволь тебя спросить, как ты добрался до Покоталиго? – поинтересовался я.

Он даже не удосужился подняться на ноги.

– Точно так же, как ты, – сказал он, не переставая чистить ружье тряпкой. – Стараясь не попасть под пулю или топор.

– Но я видел, как тебя окружали враги!

– Стоял густой туман. – Тут он наконец поднял на меня глаза и добавил: – Я тебя предупреждал, что мы еще увидимся.

Однако, каким бы невозмутимым и малословным он ни казался, даже Цезарь не мог оставаться безучастным после такого поражения. Он повел свой народ на битву и проиграл ее. У ямаси есть традиция не смотреть в глаза людям, которые претерпели унижение; они считают, что взгляды соплеменников обрекают их на еще больший позор, и поэтому довольно долго избегают смотреть им в глаза. Именно так они и поступили с Цезарем. Но поражение при Солкехатчи было таким страшным ударом и затрагивало судьбы стольких людей, что Цезарю пришлось терпеть необычное и жестокое наказание: весь его народ, все, кого он знал и любил в этом мире, отводили взгляды в его присутствии.

Поскольку я родился под другими звездами, сей обычай был мне незнаком, и я оказался единственным человеком, который сопровождал его в этом несчастье. И кроме того, разве имело смысл стоять перед ним и повторять без устали: «Я же тебя предупреждал»? Этим уже занималась Мауси.

Как-то ночью я пришел в гости к Цезарю, и мы вместе напились, напились одни, и напились до чертиков. В конце концов я так нализался, что видел перед собой двух Цезарей или даже трех. А он был так же невозмутим и серьезен, как всегда, и вдруг задал мне вопрос:

– А теперь скажи, как ты собираешься жить?

Я спросил себя, как Цезарю удается так смотреть – его взгляд словно пронизывал собеседника насквозь и уходил куда-то вдаль. Хмель сначала не давал мне понять его вопрос до конца. Моя жизнь? Какое она имела значение? Мне нравилось трахать Мауси, мне было хорошо с ней. К тому же сейчас у меня была еще одна причина следовать за ямаси – Дед. Цезарь кивнул, но потом сразу добавил:

– Я много об этом думал, но нам придется покинуть Покоталиго и другие ямасийские поселки.

Его мысль показалась мне довольно здравой, если учесть результат военных действий.

– Я тебя понимаю, – сказал я. – Но что вы можете предпринять? Постоянно кочевать, став в Америке подобием евреев, – не слишком веселое занятие.

– Я уже провел переговоры с влиятельными людьми, которые предоставят нам убежище.

С людьми? С какими людьми? И тут Цезарь произнес зловещее слово «Флорида».

Он договорился с испанцами. Они собирались укрыться во Флориде, под властью испанских Бурбонов! Флорида была местом заболоченным и нездоровым, поэтому испанцы с радостью приняли бы там любых врагов англичан, чтобы насолить им и населить эти пустынные земли. Выигрывали обе стороны: ямаси нуждались в защите испанской короны, а испанцы хотели обеспечить себе окружение из дружественных народов.

Все выходило отлично, если бы только не одна деталь: я не мог отправиться с ними, и Цезарь об этом знал. Флорида! Кастильцы! Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, почему я не собирался присоединиться к ямаси. Она напоминает мне, что я ведь с самого начала хотел добраться до французских земель, где рассчитывал без особого труда скрыть свое прошлое. Почему я не мог поступить таким же образом на испанской территории? Но моя помощница-австриячка забывает, что Луизиана представляла собой обширную и малонаселенную территорию, которую французские Бурбоны не могли ни подчинить до конца, ни контролировать. По сравнению с ней Флорида была крошечной колонией, где все всех знали наперечет. Население ее едва насчитывало тысячу жителей, половина из них были военными, а остальные – или священниками, или чиновниками. А после войны списки с именами всех беглых «мятежников» и «бунтовщиков» распространялись по всем испанским колониям в бо́льших количествах, чем Библии. И наверняка не в одной и не в двух депешах из Мадрида значилось следующее распоряжение: «Суви-Длинноног, проклятый каталонский инженер, который испоганил Наступательную Траншею его величества перед штурмом Барселоны. Его особенно ненавидит королевский инженер Йорис ван Вербом, а Джимми Бервик, маршал Франции, и ненавидит, и любит. В случае поимки его надлежит вздернуть на виселице, чтобы шея у него вытянулась, как у гуся». Нет, туда я отправиться не мог.

Я почувствовал, как откуда-то снизу живота во мне поднимается волна гнева и отчаяния. В глубине души мне с самого начала было ясно, что все так и кончится, но сейчас я ненавидел свою судьбу. А поскольку ее отхлестать по щекам невозможно, досталось Цезарю. Я забыл свои прежние доводы и теперь кричал ему «я же тебя предупреждал» на семьдесят или восемьдесят разных ладов, стараясь ранить его как можно сильнее. Он выслушал меня спокойно, приводя в движение только те мышцы, при помощи которых подносил плошку ко рту, и продолжал пить. Наконец я просто упал на земляной пол и ударился лицом о землю – мне показалось, что боль пронзила мою керамическую маску, и я расплакался.

Охмелевший Цезарь подошел ко мне, встал на колени и стал внимательно разглядывать мое лицо, как в день нашего знакомства, когда он свалил меня на землю своей дубинкой. Я подумал, что он произнесет какую-то возвышенную речь, но единственные слова, которые он промолвил своим пьяным, но твердым голосом, были такими:

– Ну и плакса же ты.

И растянулся в своем гамаке.

На следующий день ямаси покинули Покоталиго. Они бросали свои жилища, собирали скудные пожитки и грузили их на лошадей, которых было явно недостаточно. Я бродил по улицам, когда на глаза мне попался Цезарь. Голова у меня разламывалась с похмелья, а он, несмотря на то, что выпил вдвое больше, был совершенно бодр и свеж. Вождь ямаси ехал верхом и торопил своих соплеменников.

– Да будет тебе известно, – заявил он, увидев меня, – что мне не жаль с тобой расставаться. И знаешь почему? Потому что так я спасаю тебе жизнь.

– О, премного благодарен! – ответил я глумливо. – Сначала по твоей милости я влюбляюсь в твою сводную сестру, потом ты позволяешь мне усыновить мальчишку, и теперь, когда я научился их любить, ты принимаешь политическое решение, которое нас разлучает. И при этом заявляешь, что спасаешь мою шкуру! Еще раз благодарю!

Цезарь неожиданно улыбнулся, чего обычно не делал:

– Ты не хуже меня знаешь, что будет с Дедом. Разразятся новые войны, а он слишком горяч, чтобы не сражаться в первых рядах. У него на лице написано: он погибнет молодым. Ты уже потерял одного сына. А теперь скажи, переживешь ли ты потерю второго, когда после первой смерти прошло совсем немного времени? Мне кажется, нет.

И вот так Цезарь-ямаси простился с Суви-Длинноногом. Он был немногословен, как царь Леонид. Долгое время я не мог забыть его слова, и, когда страсти в моей душе улеглись, мне стало ясно, что он был прав. Я видел смерть Анфана и не смог его спасти; случись что-то подобное с Дедом, моя жизнь тоже оборвалась бы.

Я отправился на поиски Мауси. Она была дома и заворачивала вещи в одеяла. Говорят, что последний поцелуй – самый трудный, и я не стал ее целовать, а обнял.

– У нас еще есть время помешать судьбе. Оставайтесь со мной, ты и Дед, – предложил я. – Нам обязательно удастся каким-нибудь образом добраться до Европы. А там, по крайней мере, мы не будем постоянно переживать войны индейцев с европейцами или индейских племен между собой. Там никто не поджаривает людей на потеху публике. – Я взмолился: – Пожалуйста, уедем вместе, или Дед погибнет! Ты не хуже меня знаешь, что его стремление быть мужественным – его злейший враг и рано или поздно его убьют в бою.

Но Мауси, моя любимая Мауси ответила:

– Уехать? На твою родину? Ты говоришь, что мы сжигаем людей для развлечения, и это правда. Но ты всегда рассказывал нам, что в Европе англичане и французы, каталонцы и кастильцы ведут бесконечные и жестокие войны. И что там несоразмеримо больше пушек, крепостей и солдат. А разве неправда, что чем больше пушек, тем больше страданий? – Потом она добавила: – Ты просишь нас бросить все и отправиться в Европу. Но, если я все правильно помню, ты приехал к нам, потому что твой дом и твой город разрушили, а твою семью убили, как и многие, многие другие семьи. А еще ты говорил, что победители до сих пор мучают побежденных. Кто больше заслужил называться дикарем? Тот, кто жарит пленного на костре семь дней, или тот, кто заключает своих врагов в сырые темницы и темные башни на семьдесят лет? Может быть, Дед погибнет молодым, а может быть, и нет. Но, что бы ни случилось, я не понимаю, почему он будет счастливее, а его жизнь безопаснее с твоим народом, чем среди племени ямаси, к которому он, в конце концов, принадлежит и с которым хочет жить.