Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 35)
Дед, естественно, не согласился с моим рассуждением.
– Жизни врагов? – возмутился он. – Что это еще за глупость?
– Нет, никакая это не глупость! Заруби себе на носу! – осадил его я и схватил за локоть, чтобы заставить мальчишку меня слушать. – Убивать нетрудно, любое животное умеет это делать. Самое трудное заключается в другом. – И я заключил свою речь: – Если воин-ямаси убивает своего врага, то становится великим воином; но величайшим воином становится тот, который спасает жизнь своему врагу.
Какая прекрасная речь! Как она вам? В ту минуту я сказал себе, что имело смысл выжить в Войне за испанское наследство, не погибнуть во время осады Барселоны и не стать жертвой таких мерзавцев, как Джордж Чикен, только ради этой возможности рассказать о столь возвышенных принципах такому юному существу, как Дед.
Ну хорошо, будем откровенны: если подумать хорошенько, вероятно, сцена была не такой уж величественной, потому что Цезарь вмешался в наш разговор и спросил с присущей индейцам иронией:
– Скажи, пожалуйста, много ли людей в твоей стране разделяют эти мысли?
Я задумался, а потом, не выдержав сурового взгляда его зеленых глаз, опустил голову и признался:
– Ладно, по правде говоря, таких немного.
– Так вот, когда их будет много, ты сможешь попробовать убедить ямаси в этой теории. А сейчас расскажи нам: как мы можем захватить Порт-Ройал?
Вы, вероятно, помните, что моим заклятым врагом всегда был один голландский мерзавец по имени Йорис Проспер ван Вербом, колбасник из Антверпена, инженер, как и я сам. Незадолго до начала осады Барселоны, в 1712 году, его взяли в плен. Находясь в городе, он, естественно, воспользовался случаем и изучил все укрепления города, а потом, на нашу беду, передал все нужные сведения неприятелю. Я сказал себе, что в моем случае история отчасти повторяется: раньше я был в Порт-Ройале, а сейчас оказался снаружи. Мне довелось познакомиться с обитателями города и изучить его стены, а сейчас мой мозг работал, чтобы изобрести наилучший способ преодолеть эти укрепления. О да, этот самый Вербом, вонючий колбасник из Антверпена…
А кстати, я тебе уже рассказывал, как мне удалось его убить?
Осада крепостей похожа на истории любви: надо начинать их так, словно каждая будет последней, самой важной и самой решающей в нашей жизни. И в то же время процесс ухаживания за женщиной сильно отличается от взятия фортификационных сооружений: начало любовной истории всегда обещает несомненное удовольствие, тогда как при осаде крепости удовольствие состоит в том, чтобы избежать боли. По крайней мере, мои неординарные учителя военного искусства внушили мне основное правило – избегать крови.
В Барселоне в 1713 и 1714 годах погибло огромное количество жителей. Я надеялся, что сейчас, при осаде Порт-Ройала, мне удастся добиться иного исхода. И если это получится, разве такой результат не покажет, что усилия моих учителей пошли на пользу людям? Не явится ли подобный подвиг событием более важным, чем тысячи боен, величайшим достижением военного искусства?
Эти возвышенные мысли, однако, не имели ничего общего с орущей толпой индейцев у стен Порт-Ройала. Мне удалось добиться соблюдения минимальной дисциплины только в одном: еще в Покоталиго до начала нашего похода мы условились о том, что все награбленное добро будет делиться поровну и грузиться на повозки, которые во время продвижения колонн будут следовать за нами. Их кузова наполнялись добычей после нападений на фермы и прочие владения каролинцев, и часто в руках индейцев различные предметы преображались и приобретали странные формы.
Дикарям свойственно искажать и извращать символы цивилизованного мира. Поэтому некоторые из наших героев грабежа и разбоя наматывали на головы полотенца в виде тюрбанов или подвешивали на грудь куски мыла в качестве украшений, а другие использовали женское белье вместо шарфов. Мне вспоминается, что однажды я не смог сдержаться, когда увидел одного из наших самых воинственных ямаси в весьма странном одеянии; его вид оскорблял мой взор, мой хороший вкус и чувство юмора, и поэтому я резким тоном спросил его:
– Ты можешь мне объяснить, какого черта ты так вырядился?
Дело в том, что этот тип нацепил на себя платье невесты. Вы можете себе это представить? Подвенечное платье! Этот наряд оказался в сундуке на одной из ферм, чьи хозяева сбежали в такой спешке, что не успели прихватить его с собой. Матерь Божия, что за картина: воин-ямаси, который держит в одной руке топор, а в другой кинжал, разодетый в шелка и белые юбки! И при этом он гордится своим видом! Ну и шатия-братия. И с таким войском мне надо было исхитриться и взять штурмом современную крепость.
Но я все это рассказываю только потому, что, когда мы спустились со взгорья в долину, я принялся рыться в сундуках, которые мы привезли с собой. Мне хотелось найти одну вещь, но именно она мне и не попадалась. И вдруг мимо меня прошел полупьяный индеец, чье лицо было целиком вымазано чем-то белым вместо обычной красно-черной раскраски.
– Эй, приятель, – я остановил его, схватив за пучок волос на голове, – чем ты раскрасил себе лицо?
Он здорово набрался и никак не мог отыскать нужную повозку. Но в конце концов я нашел то, что искал: целый мешок известки. Ура! У меня не было сомнений в том, что жажда наживы у индейцев была так сильна, что они хватали все без разбора, даже если это казалось им непонятным или ненужным, и наверняка прихватили где-нибудь и мешки с известкой.
Цезарь, сидя в седле, посмотрел на меня сверху, словно я умалишенный.
– Ты собираешься это использовать для штурма Порт-Ройала? – сказал он. – Мешочек с известкой?
– Может быть, мы и возьмем Порт-Ройал, – раздраженно ответил я, – если твои бездельники мне чуть-чуть помогут.
На самом деле я и сам не был уверен в успехе моего плана, но другого у меня просто не было. И в любом случае вариант, предложенный Цезарем, был чудовищным, потому что в ответ он вздохнул и сказал:
– Хорошо, но, если твой план провалится, я прикажу начать штурм.
– В этом случае, – в ужасе возразил ему я, – все твои воины погибнут, или почти все.
Цезарь устремил взор на горизонт и равнодушно заключил:
– Значит, такова судьба.
Дед стоял рядом с Цезарем во время нашего разговора и, услышав слово «штурм», восторженно взвыл. Это меня очень расстроило, и самое грустное для меня заключалось как раз в том, что моего огорчения Дед никогда бы не смог понять.
Не может быть более различных взглядов на осаду крепости, чем точки зрения бесстрашного юноши-ямаси и здравомыслящего европейского инженера. Дед представлял себе, как он сам карабкается на стены бастиона, бросается на солдата-каролинца и борется с ним с топором в руке. Кстати, для него сделали топор небольшого размера, соответствующий его коротким рукам и юному возрасту. А вот что видел инженер Марти Сувирия: во время движения по дороге ямаси потеряют пять процентов воинов своей армии, преодолевая
Я подошел к Деду и сказал ему:
– Однажды я научил тебя плавать. Помнишь? Так вот, сегодня ты научишься делать еще более важную работу. Возьми. – И я протянул ему мешок с известкой.
Цезарь последовал моим указаниям и приказал солдатам-ямаси собраться на краю леса, чтобы защитники стен города их видели. Нам кое-как удалось построить свое войско: перед нами стояли наши бойцы, наша крикливая орда, нелепая из-за своей раскраски, украшений, одежды и оружия. От Порт-Ройала нас отделяли приблизительно сто пятьдесят вар совершенно открытого пространства – разделенная на участки подтопленная равнина, которую пересекала красноватая лента грунтовой дороги, ведущей прямо к огромным воротам из стволов американского дуба. Защитников крепости мы видеть не могли, но между зубцами стены выглядывали дула их ружей. И тут индейцы выплеснули всю свою ненависть и свои обиды: они завыли все в один голос, точно стая волков, и начали угрожающе размахивать руками, словно их толпа превратилась в чудовищного наземного осьминога. Я сказал себе, что именно Порт-Ройал создал этого монстра, вскормив его долгами, работорговлей и унижениями. Нам стало ясно, что все в городе затаили дыхание, потому что колокола замолчали, и, когда все – и нападающие, и защитники крепости – испытывали крайнее напряжение, я попросил ямаси замолчать, и они подчинились. Только два или три самых исступленных продолжали орать.
– Ради всего святого! – закричал я ослушникам. – Я приказал молчать!
Они повиновались, и наступившее молчание заставило всех осаждающих и всех осажденных посмотреть на Деда – так в театре, когда поднимается занавес, все внимание направляется на актера, стоящего на сцене. Дело в том, что я раньше попросил его выйти из строя и сделать несколько шагов вперед, и теперь он стоял на лугу, который отделял нас от стен, держа в руках мешок с известью и ожидая моей команды.