Альберт Лашёв – Павел. Не друг. Не враг (страница 3)

Есть ли эти приметы в Павле?

Пусть первым ответит не обвинение — церковь. Тертуллиан, разбирая Павла, прилагает к нему стих о волке дословно: утром — хищник, терзающий стадо, вечером — пастырь, раздающий пищу (Против Маркиона 5.1). Совпадение примет заметили и заверили сами отцы. И им было что заверять: «жестоко гнал церковь Божию и опустошал её» — это не чужое обвинение, это его собственные слова (Гал 1:13); «по ревности — гонитель» (Флп 3:6). Волк утром. Потом — делящий добычу по общинам, от Коринфа до Рима. Волк вечером. Стих ложится на биографию, как выкройка на ткань.

А теперь имя. Савл — не просто еврейское имя: это имя царя-вениамитянина, единственного знаменитого Саула Библии. И сцена на дамасской дороге — «Савл, Савл» (Деян 9:4) — имя звучит здесь в еврейской форме, Σαούλ. В рассказе о Павле эта форма появляется только в прямом обращении внутри дамасского эпизода: в трёх рассказах о голосе и в обращении Анании. Рассказывая от себя, аноним употребляет греческую склоняемую форму Σαῦλος. И сцена эта построена по формуле ветхозаветных богоявлений: «Авраам, Авраам», «Самуил, Самуил». Самуил — тот, кто Саула помазал и кто Саула отверг. Нитки, которыми сшита сцена, — из Первой книги Царств.

Совпадение полное. И именно поэтому — подозрительное.

Живая биография совпадает с тотемом колена в одной точке, редко в двух. Здесь совпало всё: волк, гонитель, изгой, царское имя. Так совпадает не жизнь с пророчеством — так совпадает текст, написанный по выкройке. И заметьте, где лежит самая чистая примета: имени Савл в семи письмах нет. Ни разу. Его знает только аноним, писавший через поколение. Лучшую вениаминову примету Павлу выдал биограф.

Кто под кого подгонял — человек выбрал колено под прожитую биографию гонителя или биограф дописал биографию под заявленное колено, — установить нельзя. И не нужно: обе двери ведут в одну комнату. В обоих случаях перед нами не родословная, а конструкция.

Оставался бы вопрос: а вдруг правда? Вдруг он и был вениамитянином, и приметы сошлись честно? Ответ даёт эпоха: проверить заявку не мог никто. Родословных реестров для мирян после плена не существовало; учёт вёлся только по священническим линиям — их архивы знает Иосиф Флавий. Теперь взгляните на выбор глазами того, кто выбирает. Левий — проверяем: опасно. Иуда — царское, давидическое колено, претензия с последствиями: опасно вдвойне. Вениамин — оптимум. Второе «настоящее» колено вернувшихся из плена, рядом с Иудой, но без царских претензий; непроверяемое; с храмом на своей земле; с именем царя в приданое. Если колено выбирали — выбрали безошибочно. По-волчьи.

Одна примета, впрочем, с выкройкой спорит — и читатель, дошедший до его писем, улыбнётся вместе с нами: этого волка всю жизнь бьют. Пять раз плетьми, трижды палками, один раз камнями — по его собственному счёту, предъявленному с гордостью, напоказ. Хищник, который ведёт бухгалтерию собственных ран и выставляет её витриной, — зверь особой породы. Что это за бухгалтерия и что ею оплачено — разберём там, где он предъявит её сам: в его письмах.

§4. Год

Год рождения проверить проще всего: его нет.

Не «спорен», не «приблизителен» — его не называет ни один источник древности. Ни один. Все «около 5-10 года нашей эры» в справочниках — обратный расчёт из двух слов: в Деяниях при побиении Стефана он «юноша» (Деян 7:58), в письме Филимону — «старец» (Флм 9). Юноша и старец — вся метрика. Между ними арифметика позднейших исследователей.

У человека, которому церковь поставила базилику размером с город, нет года рождения. Запомним это — и сравним с тем, как подробно та же церковь высчитала ему день памяти. Об этом — в главе о паре.

§5. Родители

Сам — ни слова. Ни имени отца, ни имени матери, ни братьев. Единственное «сын фарисея» — снова Деяния (23:6), без имени. Единственный родственник за всю жизнь — безымянный «сын сестры Павловой» (Деян 23:16), который появляется на один сюжетный ход — подслушать заговор и спасти героя — и исчезает навсегда, как исчезают персонажи, введённые для сцены.

У Иеронима родители — иудеи-переселенцы из Гискалы. У эвионитов — греки. У него самого — их нет.

§6. Гражданство

Римское гражданство Павла — опора половины его биографии: оно объясняет апелляцию к кесарю, путь в Рим, казнь мечом, а не крестом. Стоит оно — только в Деяниях (16:37; 22:25-28), и там гражданство работает безотказно: стоит Павлу произнести «я римский гражданин», как магистраты пугаются, трибун меняется в лице, порка отменяется.

Теперь его собственное письмо. Перечисляя побои, он пишет: «три раза меня били палками» (2 Кор 11:25). Палки — не синагогальные плети, те названы отдельно («пять раз дано мне было по сорока ударов без одного»). Палки — это розги ликторов, наказание римских магистратов. Закон — lex Porcia, подтверждённый лексом Юлия, — запрещал сечь римского гражданина розгами; за нарушение магистрат отвечал головой.

Сведите показания. В Деяниях он объявляет гражданство при первой же угрозе порки — и порка отменяется. В собственном письме его секут римские магистраты трижды — и он ни разу, ни в этом перечне, ни где-либо во всех семи письмах, не произносит слова «гражданин». Человек, трижды высеченный вопреки закону, который его защищал, — и ни разу не вспомнивший об этом законе?

Двух чтений тут нет, есть одно из двух: либо гражданства не было — и тогда Деяния сочинили сцены, апелляцию и половину маршрута; либо оно было — и тогда необъяснимы три порки и его молчание. Защита вправе выбрать любую створку. Обе ведут в её же документ.

§7. Имя

Савл стал Павлом — это знают даже те, кто не открывал Библию; «обращение Савла» — школьная идиома.

В письмах никакого Савла нет. Семь писем подписаны и продиктованы одним именем: Παῦλος. О перемене имени — ни слова, ни намёка, нигде.

Савл живёт только в Деяниях. И там перемена происходит в одном стихе — Деян 13:9: «Савл, он же и Павел» — ровно в той сцене, где герой встречает первого высокопоставленного римлянина повествования: проконсула Сергия Павла. До этой встречи — Савл; после — Павел, до конца книги в авторском повествовании. Герой берёт имя первого завоёванного вельможи, как берут трофей. Это литература, и хорошая; «Христос переименовал Савла в Павла» — легенда, которой нет вообще ни в одном древнем тексте.

§8. Сведение

Положим четыре протокола рядом.

Год — не знает никто. Город — три версии: Тарс у анонима, Иудея у Иеронима, Греция у врагов; сам молчит. Родители — три версии, ни одного имени. Колено — заявлено под клятву, непроверяемо; лучшую его примету — царское имя — выдал позже биограф. Гражданство — есть в поздней книге, опровергается ранним письмом. Имя — меняется в одном стихе поздней книги, раннее письмо перемены не знает.

Это не биография с тёмными местами. Это три несовместимых досье на разных людей, сшитые одним переплётом, — и каждое досье изготовлено тем, кому такой Павел был нужен: анониму — римский гражданин, лояльный империи; Иерониму — иудей безупречного корня; эвионитам — чужак и перебежчик. Кем он был, не знал, судя по всему, уже никто из троих.

А теперь заметьте, чего мы ещё не трогали: лица. У человека, которому отведено столько места в Новом Завете, должно быть хотя бы лицо. Оно есть — его знает весь мир: лысина, клиновидная борода, строгий профиль на тысячах икон и саркофагов. Откуда взято это лицо, мы ещё увидим. Скажем вперёд одно: книгу, из которой оно взято, церковь осудила как подделку — а лицо оставила себе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПИСЬМА

ГЛАВА II. ВИТРИНА

§1. Слово ему

С этой главы говорит он сам. Семь писем пятидесятых годов — Римлянам, дважды Коринфянам, Галатам, Филиппийцам, Фессалоникийцам, Филимону — подлинность которых не оспаривает никто: ни церковь, ни университет, ни мы.

Но прежде чем открыть их, спросим, что здесь означает слово «подлинность». Автографов не существует: древнейшая физическая копия писем (папирус P46) моложе их на полтора века. Первым, кто держал корпус в руках как корпус, был Маркион Синопский — человек, которого церковь отлучила в сто сорок четвёртом году. Его мы ещё вызовем свидетелем: без него этой книги не было бы у церкви вовсе.

А теперь прочтите первые строки самих писем — то, что читатель пропускает как формальность. Первое Коринфянам: «Павел… и Сосфен брат». Второе Коринфянам: «Павел… и Тимофей брат». Филиппийцам: «Павел и Тимофей». Филимону: «Павел и Тимофей». Первое Фессалоникийцам: «Павел и Силуан и Тимофей» — и всё письмо идёт на «мы». Галатам: «Павел… и все находящиеся со мною братия». Шесть писем из семи подписаны коллективом. Седьмое — Римлянам, единственное от одного Павла, — физически писано другой рукой, и рука расписалась внутри текста: «Приветствую вас и я, Терций, писавший сие послание» (Рим 16:22).

Ни одно из семи не написано одиноким человеком при свече. И коллективная подпись здесь — не свидетельство братства. Это затёртый обратный адрес: спросить не с кого, ответчик растворён в «братиях». Попробуйте вызвать на очную ставку автора по имени «Павел и все находящиеся со мною». Честная формула подлинности такова: не «рукой Павла» — «руками писцов Павла при его жизни». Доказуемы писцы. Недоказуем человек.

Скажем сразу и второе, чтобы никто не упрекнул нас в двойной мерке: по обычаям античности такая база — нормальная. Письма Цицерона тоже изданы секретарём, сборником, без автографов. Но письма Цицерона никто не объявил словом Божьим. Здесь документы обычного ремесленного качества — коллективные подписи, чужая рука, копия через полтора века — несут груз, которого не несёт ни один текст на земле: откровение, канон, устройство мира и посмертия. Для истории этой базы достаточно. Для слова Божьего — нет.