Альберт Лашёв – Павел. Не друг. Не враг (страница 2)
Такт IV. Приметы порчи: волки, объявленные заранее 59
Такт V. Механизм финала: день, который крадётся 62
Такт VI. Развязка: приказ, который читают над гробами 65
Сводный суд. Второзаконие против журнала 68
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ЧТО БЫЛО ОТНЯТО — И ЧЕМ ЭТО КОНЧИТСЯ 72
I. Комплект отнятого 72
II. Двадцать четыре свидетеля выдачи — и этажи над ними 73
III. Врезка. Долг, который не деньги 74
IV. Машина забвения — и что такое память 75
V. Эдем: спектакль, сделавший всех должниками 76
VI. Братья — и ахиллесова пята Яхве 78
VII. Страх — глушитель монеты 79
VIII. Миссия Радомира, два посева — и жатва 80
IX. Библия переписанная — и почему по одной книге это расследование было бы невозможно 81
X. Врезка. Тропою человека (версия автора) 82
XI. Три перевода стрелок — и слово к тебе 83
ПЕРЕД НАЧАЛОМ
Эта книга — четырнадцатая.
Тринадцать книг цикла были посвящены Радомиру — человеку, которого мир знает под именем Иисуса Христа, — и тем, кто стоял рядом с ним. Свидетелю, которому запретили писать. Женщине, которой не оставили имени. Матери. Брату. Тем, кто держал нить, когда её резали.
И чем дольше я писал о стоявших рядом, тем громче становился вопрос, который я откладывал тринадцать книг подряд.
Рядом с Радомиром были люди, на которых могла бы смотреть церковь. Брат, знавший его с детства. Кифа, ходивший с ним годы. Женщины, не ушедшие от столба, когда разбежались все. И был Иоанн — свидетель, хранитель, последний очевидец; лучше претендента не придумать: он видел всё, он остался до конца, ему было поручено самое дорогое. Что получил он? Приговор, остров, запрет на собственное имя. От него не осталось даже могилы: на Патмосе показывают пещеру, в Эфесе — гробницу, которая по церковному же преданию оказалась пустой, когда её открыли.
А теперь посмотрите, кто получил всё.
Половина Нового Завета написана человеком, который никогда не встречал Радомира. Не ходил с ним, не слышал его, не стоял у столба. Он появился после — с рассказом о голосе с неба, который, кроме него, не слышал никто. Этому человеку досталось то, чего не досталось ни брату, ни свидетелю, ни женщинам: базилика размером с город, место одесную на мозаиках, титул, под которым он вошёл во все языки мира. Церковь, у которой были очевидцы, построила свой главный голос на человеке, не видевшем ничего.
Так не бывает случайно. Случайно теряют — так выбирают.
Зачем понадобился этот человек — вопрос этой книги. Кто он был, откуда пришёл, кто дал ему слово, кто собрал его письма, кто дописал их, кто поставил его рядом с Кифой на всех иконах и по какому праву. Мы пойдём по документам: сначала его собственные письма — редкий случай, когда человек оставил собственноручные показания и никто не оспаривает подпись; потом книга, написанная о нём через поколение анонимом; потом те, кого церковь предпочла не услышать.
Скажу сразу, чем эта книга не является. Мы не обвинители. Мы просто не любим ложь — и потому ищем в Павле правду. Если она окажется той, которую хранит церковь, мы примем её первыми. Если другой — мы её запишем.
По правилу всего цикла первое слово — у церковного предания. Оно выскажется до конца. Потом заговорят документы.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СВИДЕТЕЛИ
ГЛАВА I. ТРИ ДОСЬЕ
§1. Правило
Эта книга — не биография. Биографию пишут тому, у кого она есть.
Эта книга — экспертиза. Мы будем вызывать свидетелей, записывать показания и класть их рядом. Каждому свидетелю — три вопроса: когда ты говоришь, откуда знаешь, что тебе с этого. Ответы решают цену показаний — не сан, не древность переплёта, не привычка читателя.
Свидетелей по жизни Павла у древности четыре.
Первый — он сам: семь писем пятидесятых годов, подлинность которых признают все стороны разом — церковь, университет и её противники. Редчайший случай: обвиняемый оставил собственноручные показания, и никто не оспаривает подпись.
Второй — аноним, написавший через тридцать-сорок лет после его смерти книгу, которую мы знаем как Деяния апостолов. Имя «Лука» приклеено к ней спустя ещё столетие; сама книга не называет автора нигде.
Третий — Иероним, переводчик Библии, конец четвёртого века.
Четвёртый — противная сторона: община, с которой Павел воевал, — её досье сохранил охотник на ересь Епифаний, переписав, чтобы опровергнуть.
По правилу этой книги первым говорит защита. Начнём с того, что знает каждый, — и посмотрим, кто именно это знает.
§2. Место
Откуда Павел? Любой ответит не задумываясь: из Тарса. Апостол из Тарса Киликийского — это стоит в учебниках, в житиях, в путеводителях по турецкому городу, где туристам показывают «колодец Павла».
Теперь вопрос второй: кто это сказал?
Деяния. Три раза: «он Тарсянин» (Деян 9:11), «я Тарсянин, гражданин небезызвестного Киликийского города» (Деян 21:39), «я Иудеянин, родившийся в Тарсе» (Деян 22:3). Все три раза — одна и та же анонимная книга, написанная через поколение после его смерти.
А сам он? Семь писем. Он говорит о своём происхождении трижды, подробно, с нажимом — и вот полный перечень того, что он называет: «Израильтянин, от семени Авраамова, колена Вениаминова» (Рим 11:1). «Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я» (2 Кор 11:22). «Обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев, по учению фарисей» (Флп 3:5).
Колено — есть. Род — есть. Обряд — есть. Города — нет. Ни Тарса, ни Киликии, ни одного топонима детства во всех семи письмах. Человек, который трижды перечисляет своё происхождение по пунктам, ни разу не называет место рождения.
Задержимся на самих этих перечнях. Так не пишут для украшения. «Евреи? и я» — это ответ. Отвечают тому, кто спросил; клянутся тому, кто не верит. Три письма — три клятвы о родословной. Значит, родословную оспаривали — не в наши дни, не в четвёртом веке: при его жизни, ему в лицо. Кто и что говорил — увидим у четвёртого свидетеля.
Третий свидетель, Иероним, знает другое. В книге «О знаменитых мужах» (глава 5) и в толковании на Послание к Филимону он записывает предание: род Павла — из Гискалы в Иудее; когда город взяли римляне, семья переселилась в Тарс. Хронология этого предания ломаная — Гискала пала в 67-м году, когда Павел был уже мёртв, — и эта ломаность дорогого стоит: из Деяний такую историю не выведешь, она пришла другой дорогой. Независимый след. И след ведёт не в Киликию — в Иудею, в семью переселенцев.
Четвёртый свидетель — противная сторона. Эвиониты: община, выросшая из иерусалимской, той самой, где сидели Иаков и Кифа. Их досье переписал Епифаний, чтобы опровергнуть (Панарион 30.16.8-9), и вот оно: Павел — грек, от греческих родителей; пришёл в Иерусалим; захотел жениться на дочери первосвященника; ради этого принял обрезание; получив отказ, озлобился — и стал писать против обрезания, субботы и Закона.
Сплетня? Возможно. Но вспомните три клятвы — «Евреи? и я». Клятва и обвинение подходят друг к другу, как ключ к замку. Его письма сохранили ответ; эвиониты сохранили вопрос. Спор о том, кто он по крови, шёл в пятидесятые годы — и не кончился до сих пор, потому что решающего документа нет ни у одной стороны.
И присмотритесь к четвёртому пункту его клятвы — он самый громкий и самый пустой. «Обрезанный в восьмой день» — «восьмидневный» в греческом это одно слово: ὀκταήμερος, — слово, не встречающееся больше нигде во всём Новом Завете, и в нём нет точки отсчёта: восьмой день от чего? Рождение не упомянуто. Восьмой день — норма Закона (Быт 17:12; Лев 12:3): так обрезают младенца, рождённого в еврейской семье. То есть заявлено: «я обрезан от рождения — не прозелит». А теперь взвесьте это заявление: у него нет метрики — кто проверит день чужого обрезания полвека спустя, в другой провинции? Из всего, что можно сказать о себе, это утверждение — непроверяемейшее. И предъявлено оно ровно против живого обвинения, которое мы только что прочли у эвионитов: грек, обрезавшийся взрослым ради женитьбы. «Восьмидневный» — это ответ обвиняемого в прозелитстве: он предъявляет единственное, чего у прозелита не может быть, — и единственное, чего никто не может проверить. Запомните это правило, оно будет работать всю книгу: непроверяемое — напоказ.
Итог по месту: Тарс — у анонима через поколение. Иудея — у Иеронима через три века. Греция — у врагов. Сам — молчит. Три версии, ни одного пересечения.
§3. Волк
Он назвал колено — трижды, под клятву. Посмотрим, что человек называет, когда называет Вениамина.
У колена есть паспорт с приметами, и записан он в самой Библии. Благословение Иакова: «Вениамин — хищный волк, утром будет есть ловитву и вечером будет делить добычу» (Быт 49:27). Это не поэтическая вольность — тотем: волк был знаком колена, как лев — знаком Иуды. Дальше приметы множатся. Колено воинов-левшей: Аод, левша, убивший царя Еглона спрятанным мечом (Суд 3:15, 21); семьсот отборных пращников, бросавших камни «в волос, и не промахивались» (Суд 20:16) — и всё это в колене, чьё имя означает «сын правой руки». Колено-изгой: за преступление в Гиве весь Израиль воевал против Вениамина и почти стёр его с земли — уцелело шестьсот мужчин (Суд 19–21). И колено первого царя: Саул, сын Кисов, вениамитянин (1 Цар 9:1-2) — помазанный, отвергнутый и до конца дней гнавший Давида, Божьего избранника. Наконец, земля: Иерусалим по жребию раздела — в наделе Вениамина (Нав 18:28).