Альбер Арран – Антиохийские школы (IV век (нашей эры)) (страница 3)

Я не сомневаюсь, что эти мастера, как и я, испытали сожаление, что не могут изучать столь интересные тогда вещи – идеи, школы, литературу, религии – лишь в ограниченном ракурсе; что не могут, в естественном для них союзе, одновременно на Востоке и на Западе, исследовать множественные элементы, составляющие жизнь эпохи, плоды прошлого и зародыши будущего.

Когда другие придут, чтобы трудоемко добавить несколько новых камней, возможно, удастся предпринять важную реконструкцию души этой эпохи, её внутренней жизни, той, что является матерью истинного прогресса.

Впрочем, как говорит г-н Гизо, эти переходные эпохи имеют огромное значение и, быть может, являются наиболее поучительными из всех. Это единственные, когда появляются сближенными и находящимися друг против друга определённые факты, определённые состояния человека и мира, обычно показывающиеся лишь изолированно и разделённые веками; единственные, следовательно, где легко сравнивать их, объяснять, связывать между собой. Человеческий дух лишь слишком склонен идти по одной дороге, видеть вещи лишь в частичном, узком, исключительном аспекте, заключать самого себя в темницу; поэтому для него удача – быть вынужденным самой природой зрелища, представленного его глазам, обращать взор во все стороны, охватывать обширный горизонт, созерцать множество различных предметов, изучать великие проблемы мира со всех сторон и в их разнообразных решениях.

К какой эпохе эта страница подходит более справедливо, чем к IV веку? Он кажется тёмной загадкой, грандиозным хаосом, и когда пытаешься проникнуть в его институты и его людей, находишь в них те же неясные и смутные черты.

Это может до известной степени оправдать клеймо упадка, которым его отметили, при условии, что не отождествлять его с таковым Поздней Империи. Не будем смешивать зимнее время с сезоном посева… Равнина потеряла своё летнее очарование, я согласен, но, несмотря на столкновение борозд и крики труда, есть добрый запах плодородия и песни надежды… Таков IV век.

И какие работники! Какие сеятели! Сыны нового Евангелия и сыны древнего культа: на Западе насмешливый голос Иеронима, твёрдый и ясный гений Илария и Амвросия, скептик Авсоний, красноречивый Симмах. На Востоке, последние учителя Афин, выродившиеся сыновья славных отцов; учителя греческого Востока, Гимерий, Фемистий, Либаний – умы гибкие, очаровательные, достойные золотого века мысли и искусства, рядом с ними Златоуст – апостол, не знающий политики, но знающий милосердие, Василий – красноречивый друг Либания, Григории – с поэтической и чувствительной душой.

Константин, Юлиан, Феодосий! Эти три великие фигуры императоров достаточны, чтобы дать веку место в истории. Схожие с ним сложностью своей натуры и видимым противоречием своих поступков, они кажутся такими фигурами, которые невозможно окончательно определить. Политика, религия, психология могли до сих пор приносить и утверждать о них самые противоположные выводы.

Рядом с ними религиозная жизнь кажется светлой. Однако, какая путаница в иерархии, какая неустойчивость в учении, какая смесь христианства и язычества! Мало места для безбожия, но огромное место для оккультизма и мистицизма… Яростные конфликты между епископами: клевета стоит недорого. Нравы, которые в ещё неоформленной Церкви уже требуют реформы. Странная активность в апостольстве, благотворительных учреждениях, бесконечных спорах о догматах, и рядом не менее странная апатия монахов Амана.

О народе, об огромном легионе рабов никто не заботится; никто не думает отметить некоторые черты их несправедливого положения.

Это час великой борьбы между Римом и варварами; но сколь более интересна, более важна борьба, часто мирная, порой яростная, всегда плодотворная, – борьба идей, та, от которой живут или умирают институты и нации, и которой человечество всегда обогащается.

Вот что следовало бы проанализировать и описать: конфликт язычества и христианства с их тысячью оттенков, конфликт греческого языка и латинского языка, права против риторики, война между принципом муниципалитета и принципом централизации, эта внутренняя борьба всех элементов человеческой цивилизации, и это разделение на тех, что должны исчезнуть, тех, что должны преобразоваться, тех, что должны царствовать ещё и завтра и для этого бороться с суровой варварской стихией, что надвигается. Кажется, что в решающие часы человечество, как Гедеон испытывал своих людей, испытывает свои идеи и движется вперёд!

Театр – весь цивилизованный мир; фон – эти массы с грубым языком, странными нравами, которые от Северного моря до Константинополя находятся на границах, как там, на Востоке, находятся персы со славным именем. И вдали тот, кто прислушивается, слышит шумную, беспорядочную конную скачку, у которой авангардом служит ужас, а арьергардом – траур и руины: это орды Аттилы, Гейзериха, могильщики Древнего Мира.

Чтобы достойно говорить об этом веке, нужно владеть резцом Тацита, пером Монтескьё, лирой Геродота; уметь, как мудрец Лукреция в своей башне, бесстрастный перед вздымающимися волнами, различать течения и веяния, вчерашние и завтрашние, римские, афинские, антиохийские, александрийские, и иерусалимские, народов новых и грубых и народов утонченных, но состарившихся, описывать их, а ещё лучше воспевать.

Признательность продиктовала это длинное предисловие. Я буду считать, что сделал достаточно, если привлёк какой-либо любопытный взгляд к Антиохии, внушил какое-либо желание познакомиться с этим ещё малоизвестным веком.

Я люблю этот труд, в котором нашёл неожиданности непредвиденного и неизвестного, великие радости словесности столь сладостной и драгоценной. Отвлечение в горькие часы, убежище и утешение, эта работа была мне милым спутником, с которым расстаюсь лишь с сожалением и которого сопровождают мои тревожные пожелания.

Ты жаждешь, шалун, в эфире проноситься, Лети, но безопасней быть дома бы мог.

Ардон-сюр-Лан, сентябрь 1891.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. – ОРГАНИЗАЦИЯ ШКОЛ.

Уже во второй главе своих «Наставлений оратору» Квинтилиан затрагивает вопрос частного обучения: полезнее ли обучать ребенка дома, чем посылать его в публичные школы? Я вижу, говорит он, что законодатели самых знаменитых государств и самые серьёзные авторы придерживались последнего мнения. Однако, не следует скрывать, что некоторые лица, следуя частному убеждению, уклоняются в этом отношении от почти всеобщего обычая.

Такова, следовательно, практика Рима. Нет сомнений, что то же самое было и в Афинах, и в Антиохии. Здесь, действительно, мы не находим тех немногих следов частного обучения, что отмечены в Риме: Афины имеют собственную теорию или по крайней мере традицию в вопросах воспитания, и Антиохия её продолжает; наконец, аргументы сторонников публичного обучения имеют в этих городах полную силу.

Вот они, выраженные с глубокой проницательностью Квинтилианом. Призванный жить во всём блеске известности и при свете дня общественных дел, оратор прежде всего должен с ранних лет привыкать не страшиться вида людей, не погребать себя во мраке уединённой жизни; дух сохраняет активность; высокомерие, роковой плод изоляции, исчезает. Там вырабатывается эта своего рода интуиция, называемая здравым смыслом, которую может породить лишь общение с людьми.

В публичной школе извлекают пользу из замечаний или похвал, обращённых к другим. Особенно соперничество, мать плодотворных занятий, рождается от стыда за неудачи или радости триумфа: с каким пылом оспаривают пальму первенства и какую честь составляет тому, кто первый в классе. Эта борьба давала нам больше рвения, чем советы наших преподавателей и надзор наших учителей, пожелания наших родителей.

Помимо соперников есть образцы для подражания, как лоза поднимается от подножия дерева и хватается сначала за нижние ветви, прежде чем достигнуть их вершины, так и ребёнок, подражая трудам своих соучеников, медленно поднимается к вершине знания.

Сам учитель разве не нуждается в своей аудитории, чтобы придать своим словам убеждающую теплоту, восторг, который увлекает, и сделать свой урок риторики образцом красноречия. Не было бы красноречия в мире, если бы приходилось говорить только частным образом.

Не там ли лишь происходит формирование общественного человека, которое занимает столь важное место в наших современных педагогических заботах? Квинтилиан опускает это соображение, потому что ему не нужно было указывать на неудобство, проистекающее, когда частное обучение занимает в каком-либо классе или нации слишком преобладающее место.

Легко понять из этого простого изложения, что в греческом восточном воспитании, где риторика занимает огромное место, как мы увидим, где общественная жизнь столь развита, где вся жизнь проходит в многообразных отношениях празднеств, пиров, бань, игр, форума, было место только для публичного воспитания. Остаются ли в интересующую нас эпоху дети, воспитываемые в семье учителем? Возможно, но это лишь исключения, ибо мы встречаем в школах сыновей риторов и магистратов, христиан и язычников, и тех, за кем следует отцовская бдительность, и тех, кого тревожная забота матерей охотно удержала бы в семейном кругу.

Квинтилиан, однако, указывает на два возражения. Первое касается нравов, второе – руководства занятиями.