Альбер Арран – Антиохийские школы (IV век (нашей эры)) (страница 2)

Я поместил свой исследовательский центр на Востоке, в Антиохии.

Ни для кого не секрет постоянное воздействие Востока на цивилизованный мир, притяжение, которое он оказывает в частности на наше поколение.

От часа Эдема до наших дней сколько важных страниц мировой истории написано там; страниц, чье сияние всегда столь интенсивно, что множество других народов волновались вокруг событий, происходивших в этой нечетко определенной национальности.

Там человечество упорствует в том, чтобы помещать первые листвы природы, первые пробуждения духа, первые радости любви; страна света и цветов.

Там отмечены великие вехи человечества до нашей эры: Троянская война, Греко-персидские войны, гигантский поход Александра, царство Селевкидов, последний цветок, что Рим добавляет к своей короне завоевателя. Тогда, в своей стертой роли подданной, она оказывает преобладающее влияние и воспроизводит триумф побежденной Греции: соблазнительная Омфала, она приводит к своим ногам в рабство всех удовольствий могучего Геркулеса-римлянина. На Востоке рождается соблазнительный эллинизм, сияет и действует интеллектуальная культура; в нем, кажется, вернулась жизненная сила; от него исходят новые веяния, и его влияния распространяются на всю империю.

В час, когда Рим гибнет под нашествием варваров, Восток пребывает ослабленным, угрожаемым, истощенным, как мать своими повторными беременностями.

1 Боссюэ, «Рассуждение о всеобщей истории». Деяние Магомета – одно из тех возвращений к жизни, которыми Восток нас удивляет и соблазняет.

Туда же отправится Запад в стремлении к завоеванию сокрушать свои силы, смешивать свои касты, сливать свои национальности, и, результат более важный, чем приобретения промышленные и торговые, сделать возможным пробуждение свобод, крушение феодализма.

Наконец, в час падения Константинополя, города-хранителя сокровищ и влияний Востока, вот что снова в цивилизованном европейском мире, подобное тому, что последовало за завоеванием Греции и Азии, проявляется захватническая интеллектуальная сила. – Ствол, которому уже восемь веков, не имеет ни мощи, ни цветения юности. Но с Востока приходят старые мастера, чьи имена и редкие следы Запад до того почти не знал, и от своего зимнего сна старый европейский ствол пробуждается, живительное весеннее дуновение проходит, могучие ветви растут и несут в быстром расцвете весенние листья и летние цветы… Немая земля Европы наполняется звуками, которые от нее не ждали… Искусство, музыка, скульптура, живопись, и соборы, и эпопеи являются: это век Медичи, это век Людовика XIV.

Более долговечные и драгоценные доверены нашей земле зародыши политического и социального обновления, чей медленный рост позволяет надеяться на плоды справедливости и свободы, которых ждет мир. Яростные выбросы жизненных сил, называемые Реформацией, Революцией, не будут единственными.

Ныне, год от года, пробуждается острее, чем когда-либо, восточный вопрос, кажущийся малозначительным, но, возможно, имеющий огромный интерес для грядущих поколений. Во все великие часы истории Восток ставит какую-либо проблему и оказывает свое влияние. Поэтому-то инстинктивно наше поколение устремляется к этому миру: богатый любопытствующий охотно направляет туда свои стопы, путешественники проходят там, собирая уроки истории, археолог роется глубже, чем землепашец Вергилия на этих полях, обширной безмолвной равнине, и

.......... над изогнутой бороздой

Находит черный дротик, что с небес упал, как думает он;

Затем наталкивается в беспорядке на глубине почвы, что роет он, На пустые шлемы, старые копья, что ржавчина слила, И, открывая гробницы, полные человеческих обломков, Бледнеет от величия останков…

воспоминания о Гекторе и Антиохе, о Клеопатре и Зенобии. Мыслитель идет туда размышлять над руинами; любитель природы и ее сильных ощущений идет наполнить слух голосами пустыни и взор ее солнцем, чтобы в рифмованной песне или нет очаровать нас поэмой, что он оттуда приносит. Сын старой веры Авраама, Давида, Исайи, Маккавеев приходит туда вновь пройти тропами предков и повторить с пророками бедствия Сиона; сын Евангелия воспевает победы своего Христа: Ясли, Фавор и Голгофу; сам неверующий приходит искать в этой обстановке историю религий, художник уносит оттуда дивные страницы живописности и света.

1 Вергилий, «Георгики», I, 494-498. Виктор Гюго: «Лучи и тени», VIII.

Антиохия не имеет всех этих великолепий, не возбуждает этих многочисленных любопытств. С специальной точки зрения и в интересующую нас эпоху она наиболее интересна. Рим безмолвствует с отъезда императора; Александрия упускает свой интеллектуальный скипетр в пылу религиозных битв; Константинополь – город легистов и воинов, где игры амфитеатра имеют больше приверженцев, чем упражнения в красноречии; Афины не предлагают более ничего славного, кроме имен, это шкура жертвы, свидетельствующая, что животное жило… Некогда знаменитая своими философами, она ныне знаменита лишь своими медоточцами. Антиохия же, благодаря пребыванию императоров, своему знаменитому оратору Златоусту и особенно своему прославленному ритору Либанию, сохраняет свой престиж. Константинополь может превзойти ее театрами и удовольствиями; Антиохия превосходит блеском своих школ.

Она играла свою великую роль после Александра при Селевкидах; она осуществляет высшее преобладание при преемниках Августа. Она, вместе с Иерусалимом, Троей, Пальмирой, Александрией, город, мимо которого историк не может пройти равнодушно.

Увы! потому что прежняя Антиохия не имела изысканной красоты Афин, не была воспета гениальной лирой Гомера, не знала ослепительного часа Пальмиры и Вавилона; потому что нынешняя Антакья ничего не сохранила – даже возвышенную меланхолию руин, и что на берегу почти пересохшего Оронта воссела чума, в то время как народ нищих укрывается под ее кровлями, – ни путешественник, ни поэт, ни историк, забывчивый или пренебрежительный к ее восемнадцати векам славной и плодотворной истории, не останавливаются там. Она забыта в «Путешествии из Парижа в Иерусалим», едва упомянута в «Отчетах» о последних путешествиях по Сирии.

Мне не претило заинтересоваться той, кого не знают и кем пренебрегают, под покровительством великого непонятого – Либания. Я бы хотел воскресить эту Антиохию такой, какой она была при Константине, Юлиане, Феодосии, когда Либаний восхищал ее в школе, а Златоуст – в храме, в тот час, когда Юлиан насмехался над ней, когда Феодосий прощал ее, когда рощи Дафны еще не потеряли своих прелестей, ни горы Пиерии – уединенных приютов отшельников; в то время как, восседая в своих розовых садах, прекрасная Антиохия, город самых изысканных удовольствий, наблюдала, как проходят золотые волны Оронта.

Обстоятельства ограничили мое исследование, и именно ее школы, прекраснейший луч ее славы, удержали мой дух. Основой этой работы являются сочинения Либания, который в течение полувека преподает в этой Антиохии, где родился. Читатель поймет, что под угрозой оставить это исследование в досадном несовершенстве, я должен был либо черпать сведения у авторов, не являющихся уроженцами города, либо просить у них подтверждения тех, что нашел там. Мне простят желание дать точную и полную картину этих великих школ и, насколько возможно, состояние знания в греческом Востоке в IV веке.

Я даже по многим пунктам, касающимся организации, программ, дал краткие ретроспективные сведения, либо потому что они были необходимы для более точного понимания моей работы, либо потому что, не найдя этого момента освещенным современниками, я счел приятным для читателя представить ему факты, возможно, ему неизвестные, идеи, которые он еще не слышал.

Я отдаю себе отчет в несовершенстве этой работы, но, будучи готовым принять серьезную критику благосклонно, я нахожусь в возрасте, когда верят в снисходительность.

§ III. IV век.

Мне кажется, что эпоха не менее интересна и не менее неизвестна, чем город.

Я не отрицаю, что по некоторым пунктам учёные или драматические страницы вышли из рук мастеров, но это лишь черты, взятые там и сям, наброски фигур, бросающиеся в глаза. За исключением труда г-на де Брольи, столь замечательного, но неполного и уже устаревшего, нет общего исследования об этом веке. К тому же наиболее историческая часть, движение идей, была наиболее заброшена.

Правда, превосходные умы нашего времени обратились с любопытством к этому периоду, и работы, поистине новые по замыслу, обещают обильную историческую жатву. Однако, французы или немцы, все они привлекаются латинской частью и охотно оставляют Восток тому, кто захочет. О нём, которого я, быть может, дерзновенно пытаюсь коснуться, ничего нового не сказано: за исключением эрудированного исследования Зиверса о Либании и достойной этого мастера работы г-на Пти де Жюльвиля об Афинах.

Г-н Гастон Буассье спрашивал у латинских авторов их откровения о последних религиозных битвах на Западе; он ограничился этим; мы не жалуемся, ибо он достиг в этом замечательного мастерства. Г-н Мюро пытается компенсировать очарованием глубину эрудиции своего образца и приятно ведет нас к африканцам. Эберт и Денк предлагают нам многообразное, но трудноусвояемое немецкое знание: Денк дает первую поистине критическую историю наших галльских школ той эпохи.