Алай'А Мин – Реквием по моей смерти (страница 5)

– Понимаешь, никому не нравятся тупые прикольчики. Когда ты тычешь пальцем им в лица или принюхиваешься к их запаху, как извращенец. Или когда строишь улыбку… Да-да именно такую. Черт, да ты пугаешь людей, – говорила девочка, так сильно кусая губы, что Мейсон опасался, как бы она не прокусила их. Дурная привычка рыжей. – Ой, все, думаю с меня хватит философии.

– Оскорблений, если быть точнее, – поправил ее Мейсон, нервно перебирая под пальцами пуговицы на шерстяном кардигане.

Он вздохнул, кинув напряженный взгляд в окно напротив и разглядев свое отражение на фоне заснеженных елок. Давно же он, однако, не был самим собой. Слишком уж было непривычно показывать свои настоящие эмоции, слишком страшно открываться миру, окружающим людям. Говорить, чего же тебе хочется на самом деле… Не стыдясь собственных желаний или действий, совершенных под побуждениями сердца. Простого сердца.

В конце концов ты начинаешь даже думать о том, насколько ты беспомощен перед тем огромо-о-омным миром. Анализируешь моменты, вынимаешь из головы времена, когда мир для тебя еще состоял из одного детсада и четырех стен в твоей квартире. Ничего лишнего, ничего большего тебе и не надо было.

Довольствуешься малым, а может, просто не знаешь о крупном.

– Я смогу, – дрогнувшим голосом ответил Мейсон только спустя минуту размышлений, но Мареллин уже не слушала.

На следующий день Мейсон проснулся рано. Только открыв глаза, он вскочил, чтобы взглянуть на соседку. Было очевидно, что она ночевала здесь: постель была аккуратно уложена, не так как вчера.

Теплые лучи солнца осветили половину комнаты, противоположную от той, на которой спал мальчишка. Оторвав гудящую от мыслей голову с подушки, он принял сидячее положение, позевал, почесал спину, поправил сорочку и сунул голые ноги в белоснежные тапочки. Такие же были у всех остальных, отличали их дети только по инициалам, вшитым в стельки.

Сорочки у всех тоже были одинаковыми, отличался лишь воротник. У детей помладше – с симпатичными отворотами, сорочки подростков выделялись овальными горловинами, а самых старших – квадратными.

– П-с-с-с, Мареллин, – Мейсон подкрался вплотную и принялся тыкать в девочку пальцем.

– Сдристни! – та пыталась укрыться одеялом.

В конце концов он сдался. Прокравшись на цыпочках через коридоры, Мейсон добрался до столовой. На месте никого не оказалось, кроме двух горничных, раскладывающих на тарелки идеально круглые булочки.

Поднявшись на второй этаж, полностью отделанный белым мрамором, мальчишка стал бродить по коридорам, заглядывая в каждую комнату.

Холлы, помещения, потолки, стены, ванные комнаты, душевые, столовые, актовые залы и кладовые… Каждая частичка особняка Эверттенов была по-особенному исключительной, по-особенному превосходной, необыкновенной.

Если б не ограждение и не Лорал Борель под ручку с миссис Рослин, отгоняющие весь люд лишь одним выражением лица, сюда посыпались бы туристы со всех уголков мира. И дом вполне мог бы сойти за приличную городскую достопримечательность.

Однако это не так, и каждый житель Каэру взял в привычку, выезжая на работу или в школу, объезжать тенистый холм по крайней мере за пятьдесят метров. Привыкли. Та традиция, те мифы, передающиеся из поколения в поколение, держат в голове уже какой век.

У общества города Каэру зародился новый инстинкт – опасаться холмов, особенно тех самых, расположенных в северной части, подальше от моря. Там и света было мало, что ли… Будто нарочно хватались за вилы и факелы, отгоняя все светлое, приносящее за собой нечто теплое, живое.

«Проделки Лорал с Рослин» – традиционно выражали свои догадки дети, лежа в постели поздней ночью. Они были настолько невинны, что невинность эта граничила с глупостью.

Страшные мифы, байки – вот то единственное за что они держались, что помогало им жить и ощущать, что они живы…

Совсем углубившись в свои мысли, он и не заметил, как оказался рядом с кабинетом директора.

Взглянув на отполированную табличку, висевшую на двери, он испуганно округлил глаза. Детям не разрешалось гулять в этом крыле. Сию же секунду, бесшумно развернувшись, он попытался незаметно смотаться, но в тот же момент дверь кабинета открылась: из комнаты кто-то вышел. Застыв, Мейсон закрыл глаза – бежать было бесполезно…

– Милочка, тебе, наверное, не объясняли, что беспокоить директора по таким вещам не стоит.

– Но это правда очень важно, миссис Рослин! – раздался возмущенный голосок, уж больно знакомый мальчику. – Я не могу жить с ним рядом. Где угодно, но не с ним! Это… Это…

– Так! Я тебя уже внесла в список, обратно переносить не собираюсь. Ты совсем скоро привыкнешь и… М-Мейсон Хилл! – женщина остановилась как вкопанная. – Вы все тут решили предъявлять свои жалобы? – миссис Рослин облокотилась на стену, схватившись за горло, будто вот-вот упадет в припадке и начнет биться в конвульсиях.

Мейсон медленно повернулся, боясь поднять голову.

– Извините, миссис Рослин, – он теребил за спиной руки, – больше такого не повторится, я случайно, честно… Я…

Мальчишка поднял глаза. Рядом с заместителем, разинув рот, стояла Келли, правда, в ту же секунду, сдвинув брови, отвернулась. Он заткнулся. Неловко получилось…

– По комнатам живо! – женщину трясло. Резким движением руки она ясно дала им понять, что пора сматываться, и еще долго следила за ними взглядом – до конца коридора.

Мейсон продвигался по темному холлу чуть медленнее и потому теперь пытался догнать спутницу.

– К чему все это представление, скажи мне? Скажи, что тебе во мне не нравится, и я изменюсь! – шептал он, еле поспевая за быстрым шагом Келли. Его голос постоянно срывался, он спотыкался каждые пять метров и переводил дыхание. – Я поменяюсь, клянусь!

Келли замялась, казалось, она с чем-то тщетно борется. Мейсон отстранился еще на несколько шагов – мало ли, вдруг снова сорвется. Сомкнув ладошку в кулак, та выдохнула.

– Я терпеть не могу нарциссов, – выдавила из себя девочка – Мальчиков, которые ведут себя так, будто им все позволено. Они считают себя взрослыми, пытаются подняться за счет ложных сплетен. Весь их внутренний мир – ничто! Да и зачем он им, пока у них есть такой идеальный внешний вид. Но, когда то, что снаружи, иссохнет до последней корочки, последней слащавой частички, им нечего будет показать людям, ведь внутри у них пусто. И тогда уже никто не будет смотреть на них как прежде… С приторным восхищением, сверкающими глазками, разинутым ртом, из которого прежде сыпались льстивые комплименты!

Поток ее слов изливал невероятную мощь, в глазах отражался гнев, несущий за собой полную отстраненность.

– Всего этого уже не будет… – закончила Келли.

Мальчик стоял в тени, прижавшись к стене и наблюдая за девочкой. Волосы, легко развевающиеся от пронизывающего сквозняка, загораживали ее опухшее лицо, потому Мейсон не мог разглядеть его выражения. Лишь по твердо сжатым кулакам он мог понять. Он опять кого-то разочаровал… Но почему именно ее реакция так для него значима, почему слова совершенно незнакомого человека его так глубоко задели, с каких это пор ему стали небезразличны чувства какой-то маленькой девчонки? Пошатнувшись, Мейсон взглянул вслед уходящей соседке.

– Ты права, – тихо сказал тот, однако этого оказалось достаточно, потому как Келли развернулась:

– Что, прости?

– Ты права… – повторил он – Ну, частично, ведь ты не знаешь всего.

– Оправдываешься? – Келли нахмурилась, скрещивая руки на груди.

– У меня есть свои причины… Свои беспокойства, тараканы, заселившиеся в голове, которые я не хотел бы разделять с другими людьми. И я не согласен, – Мейсон горделиво вздернул подбородок, – с тем описанием, которым ты меня наградила. Мальчики и девочки ничем не отличаются друг от друга. Эти обе группы относятся к одному классу – люди и…

– Нет-нет, я не упоминала этого…

– Тогда что ты имела в виду? – Мейсон перешел на отчаянный шепот и подошел ближе к девчонке.

Келли дернулась, сию же секунду схватившись за ближайший подсвечник. Взглянув на перепуганную соседку, мальчик опустил печальные глаза.

– А по-моему, звучало именно так. Мне очень жаль, что я дал тебе ложное представление о себе… – понижая тон, парень рассеянно пригладил копну волос, вставшую торчком на затылке. – Но вот что я думаю… Мареллин была права, – Мейсон отступил на несколько шагов назад, поднимая руки в знак невиновности. Его глаза, полные усталости и отчаяния, привели Келли в шок.

Она остановила себя на мысли, что не просто смотрит, а рассматривает его со стороны. Она раньше никогда так не поступала с людьми, просто не тратила времени. И только сейчас обратила внимание на его тело. Худощавое, вытянутое, с длинными руками и ногами, такими же бледными, как и его лицо.

Лицо… Ей виднелся лишь его профиль с вытянутым подбородком, плавными скулами, тонкими бледными губами. Не короткие, но и не слишком длинные пепельно-бледные волосы завивались, словно у младенца…

– Помню, как бабушка сказала после аварии. Из-за меня погибли Габриэлла с Биллом… Мне было пять лет, а из меня уже сделали убийцу. Все меня возненавидели просто за то, что я выжил, а они нет. Меня называли отсталым в развитии ребенком, я не мог найти себя, всегда считал себя неполноценным и… Думаю, ты поняла, почему от такого, как я, не стоит ждать чего-то здравого.