Алай'А Мин – Реквием по моей смерти (страница 6)

Мейсон закончил свою лекцию и, сунув руки в карманы, побрел вниз. До самой тени блистала его белоснежная рубашка, а Келли просто стояла и смотрела на него со спины, чуть прищурившись. Он же ведь так не уйдет, она-то знала, чувствовала. И действительно: Мейсон замедлился.

– Послушай я не хочу, правда… – сжимая и разжимая кулаки, он обернулся. – Быть твоим врагом. И здесь, и в школе я их нажил много. Из-за своего характера, твоя взяла. Но я думал, что ты должна была понять, – голос его задрожал.

Мейсон схватился за голову, отходя к окну, чтобы запрыгнуть на подоконник. На мгновение он замолчал. Келли шумно вздыхала, перебирая кружева ночной сорочки.

– Не всегда все так просто. Человека не прочитаешь, как раскрытую книгу, не станешь судить о его внутреннем мире, исходя из внешних данных. Лицом я хорош, не отрицаю…

Келли фыркнула. Мейсон попытался скорее продолжить:

– Только дурак позволит своим догадкам перекрыть истину. Правда остается правдой, а признание не сделает ее хуже. Раньше мне всегда казалось, что, если я стану более красивым, более популярным, менее проблемным, окружающие смогут полюбить меня. И больше никто никогда не захочет опустить меня хотя бы по той причине, что я всем так угождал… Так помогал. Как можешь догадаться, это не сработало, – вздернув голову, Мейсон осмотрел высокие резные потолки. – Я идеальный, но есть ли от этого прок? Проблемы не уходят, а красота не облегчает их тем образом, каким ты представляешь. Мне все так же продолжает казаться, что я тону в то время, как другие плывут дальше.

За окном громыхнул гром, по стеклу забили капельки дождя. Тучи заволокли небо, и коридор погрузился в привычный для этих стен мрак. Автоматически зажглись лампы, а свечи на комодах потухли от сильного ветра, что пробивался сквозь занавески.

С утра никак не ожидался ливень. Келли перевела свой взор в окно. Мейсон насупился.

– Я пойму, если ты больше не захочешь смотреть на меня, – парень спрыгнул с подоконника, оттряхивая прилипшую к брюкам пыль. – Больше не стану тебя донимать.

Мейсон бесшумно устремился в свою комнату, глаза его яростно сверкали. Он ругал себя за то, что был слишком откровенен с новенькой и этим оттолкнул ее. Теперь не будет возможности забрать слова обратно. Что сорвалось с языка, не затолкать обратно. Он шагал по изношенному ковру и всякий раз, ступая, наблюдал за тем, как под ботинками поднимается пыль, а после хаотично рассеивается в воздухе, залегая обратно.

– Погоди… – кто-то подбежал и неожиданно обнял его со спины. Почувствовав затылком чье-то теплое дыхание, Мейсон замер.

– Дурак. Какой человек цитирует литанию Джендлину в подобной ситуации, – сурово пробурчала Келли, выдыхая ему в спину.

Ее руки переплелись в замок на его животе, сквозняк из соседнего окна дул им в спины, но продувало лишь девочку. Своим телом она накрыла его. Он чувствовал телом, как бешено колотится ее сердце, ежесекундно пульсируя, словно стучится в него. Но Келли не слышала его биения в груди… Мейсон сдавливал сердце через тонкую ткань рубашки и неотрывно пялился в пол, не в силах шелохнуться, боясь рассеять иллюзию, словно, если он коснется ее пальцем, она просто исчезнет. Мгновенно, невозвратно.

– Только не начинай притворяться для меня самым красивым или самым сильным. А уж тем более строить из себя того, кто разбирается в жизни. В мире никто никогда ее не познает. У нас есть возможность танцевать, разговаривать друг с другом. Давай просто делать все это вместе, и я обещаю, что не оставлю тебя тонуть. Я хочу узнать тебя настоящего.

(Запись третья)

Еще одно соединение душ, возникшее таким бурным, необычным способом. Мареллин ошиблась. И Келли не ожидала от себя, что затаит для Мэйсона особое место в сердце. Эта ситуация – яркий пример того, как люди могут скрывать свое одиночество за маской сильного человека. Возникает ошибочная иллюзия, которая приводит к угнетающим мыслям о том, что у всех получается жить лучше, чем у тебя. Но это не так. Все бегут за смыслом жизни, теряют себя и свою значимость, но так и не находят то, что им нужно.

Если бы тогда я знала, что промелькнуло между ними, не встала бы на их пути, лишь все усложняя. Мне не стоило, но чему быть, того не миновать. Я совершила ошибку, о которой сейчас пишу, точнее… Об этом поет моя душа. Я всего лишь иду по тонкой струнке, следуя нотам своей постепенно умирающей жизни, ведь эта мелодия прекрасна! Мои друзья, Келли сыграли для меня незабываемую песню. Я никогда их не забуду. Я – второстепенный персонаж в этой истории, человек, которого вы не особо запомните, не станете говорить обо мне, но тот, кто совершил то, что станет причиной вашей ненависти ко мне. И только тогда я вам запомнюсь.

Ты будешь жить, я знаю!

Сколько б не старался умереть,

Сколько б боли не пришлось тебе терпеть.

Ведь в тебе присутствует то знамя,

Чем определено ты меня задел.

«о тебе я знаю»

М.А.М.

Интерлюдия

Канун Рождества 2017-го, шт. Тристан

Огонь. Дым… Слишком много дыма.

Келли поднимает спросонья тяжеленную голову. Каждый импульс, подталкивающий ее к движению, доходит слишком долго. Она раздражающе медлительна!

Словно в глубоком сне, Келли движется по длинным коридорам к крику… С чего все началось? Как и почему? Мысли утяжеляют голову, и она закрывает глаза, слепо щупая мебель: все равно сквозь дым ничего не разглядишь.

Очередные крики заполоняют весь дом, барабанные перепонки готовы вот-вот взорваться. Надо торопиться. Быстрее! Ну же!

Келли открывает рот, но в ту же секунду захлопывает, громко закашлявшись. Кожа под тонкой тканью сорочки зудит, а ноги как будто успевают покрыться ожогами по пути в спальню – очень больно, но она не видит.

Слабой рукой она толкает наполовину развалившуюся дверь, замирая на пороге.

– КЕЛЛИ, БЕГИ! – кричит отец и в то же мгновение падает на пол от удара по голове. Келли не видит точно, кто или что его ударило, – только мутную тень.

Кровь струится по полу от его тела к ее ногам. Келли делает шаг назад, уткнувшись в стену и наблюдая за тем, как по полу расползаются черные струйки, а папа, несколько раз дернувшись, обмякает на полу окончательно. Келли зажимает рот ладонями, отшатывается назад… Картина позади рушится на паркет, стекло разбивается, и девочка проходится по нему голой ногой. Но, не издав ни звука, она кидается в другую сторону.

Запираясь в кухне, Келли баррикадирует двери и только после осознает, какую ошибку совершила. Она в западне. Крошечное окно напротив заколочено досками, а комната наполняется дымом, дышать становится нечем.

Судорожно обегая помещение взглядом, Келли натыкается на нож… Стоит ей сдвинуться с места, как дверь позади разлетается в щепки. Прикрывая голову руками, она оседает на пол, не в силах шевельнуться.

Громкий стук – и внезапно ворвавшийся убийца, маньяк, киллер, да черт возьми, его можно называть как угодно, валится на кухонный паркет! Келли медленно оборачивается, замечая позади себя фигуру с поднятым массивным бруском с торчащими у основания гвоздями.

– Мам… Кто это, скажи кто… – дрожащим голосом, почти срывающимся на плач, произносит Келли Хоул.

Ее глаза, казалось бы, наполняются слезами, она вроде рыдает, а вроде и не может от потрясения. Женщина подбегает к плачущему на полу ребенку, падает на деревянный пол, отбрасывая в сторону чертов окровавленный брусок. Келли следит за тем, как он катится вниз, ударяясь о ножки кухонного стола, и в горле встает ком от отчаянного нежелания узнавать, чья же эта кровь…

– Запомни, милая, никогда не жди удара для ответного. Не жди веской причины или специального знака, нападай первой. Не доверяй улыбкам, обещаниям и всякой фигне из ряда слов без настоящих действий. Не будь умницей, подохнешь, как остальные, и последнее – живи, милая. Выживай всеми способами, которые только есть на этом черном свете, понадобится ходить по головам – дави их, понадобится рубить их – руби. Только живи.

Дрожа с головы до ног, да так, что клацают зубы, Келли обхватывает мать обеими руками, борясь с желанием накричать на нее и спросить о том, что за бред та несет.

– Не понимаю, ничего не понимаю… – сдавленным голосом бормочет девочка, утыкаясь лицом ей в грудь.

– Они заберут тебя в… – тут ее голос обрывается, хватка слабеет, а голова виснет на голом плече девочки.

Келли отталкивает от себя тело матери, кое-как кладя ее на пол. Мама лежит пластом… Не шевелится, только из наполовину разрубленного черепа сочится кровь, много, беспорядочное месиво… Келли обхватывает ее лицо обеими ладонями, поднося близко-близко к своему, и целует в лоб.

– Люблю тебя, мам… – шепчет Келли и облизывает губы, измазанные в ее крови. Причмокивает и глотает.

С каждой секундой тело ее слабеет, голос оседает, мысли уносятся в тот мир, и единственное, на чем она может сосредоточиться, – на мужчине, что возвышается над ними. Хочет она наброситься на него или поинтересоваться его личностью, уже не имеет столь жизненно важного значения. Ведь, кажется, она умирает, лежа на кухонном полу, прижимает к себе тело матери, так и не выполнив ее наставлений! Какова же жизнь. Несправедлива. Скоро картина перед глазами оборачивается в пыль и уносится первым ветром.

Наконец исчезает все.

– Объект номер восемь более нежизнеспособен. Двое потусторонних в том же помещении устранены по приказу государственной ассоциации Сверхъестественных Аномалий под номером двести тридцать пять. Клянусь сохранять тайну до тех пор, пока жизнь не покинет меня. Несчастный случай – гибель при пожаре.