Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 40)

Вздохнув, досадливо махнул рукой. Толку воздух сотрясать.

— Вот что я тебе скажу, душа моя. Нужен тебе такой, как там: “грубый и неласковый”,— передразнил недавние ее слова, запали в душу, чего скрывать, — придется принять и лес, и стаю, и все то, что тебе так противно. А нет — так не трави душу. Уезжай.

Глава 47

— Не трави мне душу, скрипка, — задумчиво бормочу строки из припева известной песни, — ведь любовь моя так близко. Но не знаю, как начать, о любви ей рассказать…

Что ж.

Вкладываю свою ладонь в его протянутую. Серёжа рывком поднимает меня на ноги. Замираем, словно зависая друг в друге. Мой "грубый и неласковый" мужчина, одним своим прикосновением, запускает табун мурашек по телу. Ёжусь, с неохотой убирая ладонь из его горячего, твёрдого захвата.

— Замёрзла, — нагло вру, находя правдоподобное объяснение своей реакции, тогда как на самом деле меня ведёт от его близости до мелкой, покалывающей дрожи, — пожалуй, стоит переодеться.

Обхожу по дуге, возвращаясь к расстеленному пледу, где примостилась сменная одежда. Сев на корточки, подхватываю сарафан, тем самым сбегая от ответов на все его вопросы, от слишком большого искушения прижаться к нему всем телом, снять с нас двоих мокрые тряпки и согреться совершенно по— другому. Что за магия такая? Тоже этой их, Дивии, проделки? Несмотря ни на что, он для меня самый лучший мужчина на свете. Замираю, так и не сняв холодящую тело "ночнушку".

"Ты серьёзно, Маня?"

Самый лучший? Вот так с ходу? Он же вчера сказал тебе, между прочим, о зависимости своей. Не он выбирал, и вряд ли, если на то пошло, на такую как ты вообще обратил бы внимание, в здравом уме. Ему больше та же Полина подошла бы…

Горько выдыхаю. Кошусь в сторону Серёжи. Смысл ходить и прятаться по кустам, когда он меня голой уже видел? Разложив сухой сарафан, хватаюсь за мокрый подол, липнущий к бёдрам. Тяну рубаху вверх, влажные волосы шлёпаются на голую спину.

Зябко веду плечами, по влажному телу гуляет ветерок. Чувствую на себе его взгляд, но даже не думаю дразнить. Слишком между нами всё… просто слишком.

Кутаюсь в тёплую ткань сарафана как в броню. Осталось снять трусики, в мокром белье ходить нет желания.

Всё время, что переодеваюсь, между нами висит гнетущая, вязкая, напряжённая тишина. Мне кажется, что все, даже сверчки и прочая живность, уж не знаю, что тут ещё водится, и те притихли.

Складываю мокрую одежду и бельё в кучку. Без трусов, однако, ещё более не комфортно, чем в мокрых.

“Вот и дожились, Маша, то в одежде с чужого плеча, то вообще, голая и босая… надо таки в город вернуться…”

В голове сами по себе поднимаются его колкие вопросы. А ведь и правда. Кто ждёт меня там? Родителей нет, как и ни одного близкого человека, мужчины так же. Друзья? Нет их у меня, таких, чтобы настоящих. Все прихлебатели и желающие урвать от прибыльного проекта “Маша Красовская” кусок пожирнее, посветить на камеру лицом, авось кто из спонсоров тоже заметит. Спонсоры? Так таких Маш, как я, за каждым поворотом. Незаменимых нет. В том мире точно.

“Так зачем тебе в город, Маша?”

Вопрос, на который есть очевидный ответ. Нет особой причины чтобы рваться. В сравнении с тем, что могу получить здесь: пусть и не любовь, но… очень на неё похожее чувство? Друзей? В голове вертится образ Вельки. Возможно, семью…

“Даже если это вот так? Не по его желанию? По воле их богов?” А сама— то ты что? Как сопливая сама придумала, сама влюбилась?

Влюбилась.

— Кхм, — прочищаю горло. — Помоги собрать здесь всё, пожалуйста. Надо бы Севе отдать, пикник он организовывал.

Осматриваю плед, корзину с так и нетронутой едой. А как хорошо начиналось. Это надо же было додуматься, нажраться волчьих ягод, испортить всем день!

— Если ты не против, — деловито складываю плед, — я бы зашла к вам, забрать кое— что. По — поводу города. Нет у меня там никого, кто бы ждал. И близких нет. Но это не значит, что я могу вот так взять и бросить всё. У меня также есть дела, работа, — замолкаю, переводя дух. — Я без трусов, буквально! Одни остались у тебя в доме, а вторые вот, — пальцем тыкаю на унылую кучку. Это не нормально, Серёжа. Хотя, пожалуй, из всего, что произошло за эти несколько дней самое нормальное и есть. Перевожу дух, под его пристальным взглядом. — Я останусь на весь положенный срок. Буду жить у Полины, мне кажется так правильнее? Сколько ещё дней, кстати? Я бы хотела… хотела узнать тебя лучше. И, — кусаю губы, потому что решаюсь спросить самый важный, мучащий меня вопрос, — нам с Ядой рассказали о пророчестве. То, что там сказано, правда? Если волк останется без пары, он действительно умрёт?

Глава 48

Ври, да не завирайся, Марьюшка. До чего не люблю откровенную, неприкрытую ложь. Лучше промолчи, в самом деле. Зачем и себя и другого враньем принижать. Или за дурака сойду в глазах твоих? Не мальчик пятнадцати лет давно уж.

Замерзла она… как же.

Говорить ничего не стану. Хочется ей думать, что купился — пускай.

Не желает отвечать? Так это уже лучше любых слов даёт представление о реальном положении дел. Не стоило и рта открывать. Я и раньше — то не был мастак на красивые речи: никогда не видел в них проку. Ничего не говорит за человека лучше его поступков, а слова — только воздух трясти. Ну, сказал вот. И что?

Руки, неуклюже, как будто в первый раз, подхватившие подол мокрого купального платья, дрожат. Ткань нехотя скользит по белесой коже. То ли у них в городе модно упырями ходить и от солнца прятаться, то ли солнце не щедрое в этом году…

Листья на деревьях даже не колышутся. Стрибог гуляет Где-то в чужих краях, видать. Да только мурашки мелкой рябью топорщат ее тронутую отсветами солнечных лучей спину. Блики бегут по округлому бедру, ластятся по бугоркам позвонков, отчетливо видных вместе с ребрами, теперь, когда Марья подняла руки вверх, сдирая с себя одежду так резко и яростно, как будто и кожу бы с радостью сорвала, чтобы и взгляда моего на себе не увезти из Навьего.

Не переживай ты, Машенька: забудешь и все.

А я вот не забуду.

То ли помянутый не к месту, то ли на красоту полюбоваться, вспомнил о нас повелитель ветров. Дрогнули тонкие березовые прутья. Монистами затрепетали им в такт мелкие резные листы. И внутри тоже все вот так рябью и дрожью. До хрипоты и спазма легочного.

Волосы звонким шлепком опадают между лопаток, ползут змеями по острым плечам, смахивая на кожу крупные капли воды. Овальные бляшки кажутся осколками лунного камня — слезами Богини. Молочная кожа и солнечные блики играют переливами, подрагивая от движения плеч. Я бы слизал их, пил бы жадно, как век плутавший в пустыне пилигрим. Собирал бы бережно губами, вместе с дрожью ее тела. И пусть бы врала нам обоим, что и это тоже от холода.

И вроде бы, почему не получить то, что хочу… но не хочу вот так вот. Секс дело хорошее, но на одном лишь влечении семью не построишь. А просто так, ради пары раз мне не надо. Пробовали — добром не кончилось.

Сухая ткань с тяжелым шорохом укрывает лопатки, прячет от голодного моего взгляда бедро, лизнув икру, покачивается туда— сюда, целуя стройные ноги и затихает. К куче мокрого белья летят трусы. Не те, что я купил. От мыслей, что под платьем теперь голый совершенно зад, к лицу приливает жар. Стекает плавким металлом по жилам, сходится Где-то меж ребер и падает камнем вдоль живота. Саднит пульсацией в голове и давит виски.

— А я перед тобой двери дома ни разу не закрыл, — присев, принялся собирать по ее просьбе принесенное Всеволодом добро. Хлеб, фрукты, мясо холодное кусками. Неплохо подготовились. Наш предусмотрительный шаман, куда ни глянь, со всех сторон молодец.

Надо же… Сережей зовет, не по фамилии, как Юля в свое время. Слетая с ее губ, привычные звуки кажутся слаще. Колючее продолжение фразы тут же резко окатывает новой порцией отрезвления.

Трусы, значит? Не к кому ехать, а остаться не могу. Если б меня ничто не держало здесь, даже думать не стал бы. А тут — работа и дела.

— Я останусь на весь положенный срок. Буду жить у Полины, мне кажется так правильнее? Сколько ещё дней, кстати?

Так и подмывает спросить, что правильнее. Глаза мозолить? Нравится чужой душою в городки играть? Кидать подачками ласку, как мяч и ждать — устоит городок этот или рухнет к ногам? Хорошее развлечение, ничего не скажешь. Будто услышав мои мысли, добавляет нерешительно, что хотела бы получше узнать меня.

— Узнать говоришь? — поднимаю на нее взгляд. Вот так, сидя на корточках, глядя снизу вверх, еще сложней не думать, что можно просто дернуть юбку за край и кончатся все слова разумные, доводы эти смешные…

… — Нам с Ядой рассказали о пророчестве. То, что там сказано, правда? Если волк останется без пары, он действительно умрёт?

Поднимаюсь, закончив сборы. Смотрю на нее и не понимаю, к чему эти вопросы. Ну, не можешь остаться, так и нечего тебе знать тогда, Марья.

Комкает в пальцах край собранного пледа. Забираю его из напряженных рук — сам все отнесу к дому шамана, нечего ей там делать лишний раз.

— Оставайся, сколько пожелаешь.

До селения недалеко. Моим шагом — минут пятнадцать, если не по тропинке кругом, а напрямик. В этот раз не подаю ей руки и даже не пытаюсь подхватить под локоть. Марья держится поодаль, явно ждет ответа. Что ей сказать?