Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 41)

— А что будет, когда уедешь, то уже не твоя забота, Машенька, — будь рядом корова, от едкой моей усмешки у нее б молоко прям в вымени скисло. — Трусы с делами куда важнее.

До поселения идем молча. Каждый, видимо, о своем думает. Я о трусах, и о том, что Маша без них осталась. Не могу не думать. Запретить себе на одном этом ее привязать могу, а не думать — нет. Выше моих сил. И отчасти поэтому, дойдя до селения решаю не провожать ее к срубу своему. Пусть спокойно, без моего присутствия заберет трусы или что она там еще хотела забрать.

— Дорогу помнишь? Я сразу к Всеволоду пойду. Дома Олег остался, — теперь уж Сева и так все ей рассказал, опасаться, что братец лишнего сболтнет повода больше нет. А обидеть не посмеет. — Вернусь поздно.

Зачем ей это знать? Ясно же, что ждать не будет — к Польке убежит. Поди пойми ее. То узнать тебя хочу, то спрятаться от тебя…

— Придешь когда к Полине ляг поспать. Тебе надо после ягод — яд еще не весь сошел.

Не дожидаясь ответа, отворачиваюсь. К храму в другом направлении шагать. В том, что дойдет сама до сруба моего не сомневаюсь. День деньской, опасностей никаких. А провожать… так ведь выяснили мы уже, что не белый рыцарь.

Узнать меня хочешь, Машенька? Так тогда и узнавай настоящим, а не каким видеть хочешь, чтоб потом не сказала, что горько обманулась. Каким уродился, весь твой. Ежели не люб — так не судьба, значит.

Глава 49

— Трусы и работа важнее…

Пока идём в деревню, держусь как могу, чтобы не скатиться… Снова. В истерику и выяснение “отношений”, которых по факту у нас и нет.

Только в этот раз во мне клокочут не горькие слёзы, отравляющие нутро тягучим, зелёным ядом, а злость. БЕШЕНСТВО даже. Какой контраст, однако. И как мало надо, чтобы разбудить в женщине… ведьму.

Навий лес, и компания располагают. Как жаль, что я всего лишь человек. А так бы мне метлу, да вот то наставление Азазелло: "…полетайте над городом, чтобы попривыкнуть, и затем на юг, вон из города, и прямо на реку…"

“Так, значит, значит всё, что ты услышал, это отсутствие чёртового исподнего и работа…”

Дорогу к срубу провожу в молчании. Не хочу. Ничего. И правда, нацеплю то, что осталось в их доме и прочь. Не верила в сказки двадцать три года, поздно и начинать. Зачем оставаться? Только зря бередить душу. В надежде на что? На ответные чувства? Не бывает так. Чтобы зависимость в любовь превратилась. Сам сказал так. Или, возможно, ждал, чтобы я первая призналась? Что услышать хотел? То, что о нём каждую минуту думаю и сомневаюсь во всём на свете. Что шатает меня от желания остаться и убежать примерно… сто раз в минуту?

«Видимо, ЭТОМУ мужчине надо говорить в лоб, Маша».

В лоб.

Однажды, когда я была маленькой, совершенно случайно забросила обруч на дерево. Такой, пластмассовый, кричаще— розовый. Как ни пыталась его стянуть с ветки, не выходило. Кто надоумил бросать в него камни уже и не вспомню, но одной попытки хватило, чтобы дальше и не пытаться. Да, я взяла камешек, по моим детским меркам — большой, переливающийся серыми и пурпурно— белыми зёрнами, в белёсой паутинке прожилок он казался волшебным и точно должен был спасти несчастный обруч из цепких лап дворового ореха.

Как следует размахнувшись я попала… соседскому мальчику прямиком в лоб. Кровищи бы— ыло— о… Зато урок и мне, и ему на всю жизнь вышел. Видимо, так и председателю этого кооператива надо…

Тяжело вздохнув, вошла в сруб. Хорошо, что младшего брата не оказалось дома. Стараясь не задерживаться, нацепила бельё, желая одного — поскорее убраться из слишком бередящего душу места.

— Маша!

Детский окрик, а затем и объятия, неожиданные, крепкие, обрушились внезапно, заставляя тормозить у только что закрытой двери.

— Веля! — руки сами по себе взъерошили волосы на макушке ребёнка. Он уткнулся лицом мне в живот, горяча дыханием кожу сквозь тонкую ткань сарафана. Плечики прошило мелкой дрожью, а ручки, обхватывающие талию, сжались в кулачки, комкая платье. — Эй, — позвала тихонько, — ты чего? Плакать надумал?

— Нет, — выдохнул, не поднимая головы. — Мужики не плачут, просто… я думал, ты уехала. Всё утро тебя искал.

Признание, пусть и сказанное тихо, ужалило скрытой обидой и одновременным облегчением.

— Посмотри на меня, — мягко отстранила Вельку от себя, взяла за влажную, горячую ладошку. — Давай на крылечке посидим?

Он послушно кивнул, умастившись со мной на прогретые солнышком доски.

— Понимаешь, есть вещи, которые детям не…

— Я не ребёнок, — насупился пацан.

Киваю поспешно. Конечно, нет, уже и забыла, как хотела быть взрослой в его годы, и чтобы меня воспринимали всерьёз.

— Прости. Ты совершенно прав. Поэтому буду с тобой предельно честна.

— Уедешь, да? — по— своему воспринимает мои слова Велька.

— Хотела, — вздыхаю понуро, пока подбираю слова, рассматриваю пальцы. — Серёжа, он…

— Классный мужик. Твой. А ты его. Вам суждено быть вместе богами. Не сбежишь же от этого, Маша.

От прямых этих слов, уверенности, прошивающей каждое утверждение, предательски пламенеют щёки. Отчаянно хочется верить, что так в самом деле и есть. И пусть удумаю уехать, да хоть бы за тридевять земель отправилась, мой «небелый рыцарь» примчится за мной и заберёт назад.

— Веля…

— Ты просто запуталась, — он похлопывает меня по сомкнутым в замок ладоням. И кто из нас сейчас взрослый, а кто ребёнок? — Так бывает. Ничего. Я помогу. Ему тоже непросто, Маша. Он — Альфа.

— Опять это ваше… что-то на волчьем.

Глава 50

Странно, вроде бы навий мир, волшебные существа, не люди… а все выглядит примерно так, как у моей бабушки в деревне, куда меня отправляли родители на лето. "На свежий воздух, и бабушку порадовать" — объяснила мою ссылку мама. Откуда я приезжала загоревшая и вытянувшаяся за лето. Если подумать, только там и была по — настоящему любима и счастлива. Задумчиво веду взглядом по окрестностям: рядом с домом Волковых большая, просторная баня по обе стороны от которой братья разбили сад с фруктовыми деревьями. В конце сада — заросли малины. За домом пустая, засаженная декоративной травой и клевером земля. У других, я видела, разбиты огороды. У других… соседние дома аккуратные, ухоженные живописно выстроились как будто бы и рядом друг с другом, но все же в отдалении для необходимого каждой семье уединения. У некоторых кроме бань и саун, примостились хозяйственные постройки, курятники…

— И что было дальше, Маш? — выдернул из мыслепотока Велька.

— А?

— Ну, ты рассказывала про бабку свою, что знатная кухарка была.

— Да-да, вспомнила, — задумчиво почесала лоб. — О пирогах говорила. Съела их целый противень! На всю жизнь запомнила, что горячую выпечку лопать нельзя. С тех пор не ем пирожки с вишней, да и вообще пироги не особо ем.

Велька смотрит на меня с сомнением.

— Ни за что не поверю. Как ты, такая маленькая, могла столько съесть?

— А как в рекламе говорили: “ Налей ещё и отойди”.

Волчок смотрит непонимающе.

— Староверы, — бурчу под нос, — что с вас взять. Когда тебя там на учебу в город — то отправят? Всячески искушаться и познавать радости цивилизации?

Демонстративно закатываю глаза, а он, смеясь, фырчит.

— Городские у нас на работу ездят, в Могилёв — Кощеев. Среди жителей поселка есть и врачи, и парикмахераша, много кто еще, — машет рукой Велька, потому что ему, очевидно, совсем не интересно об этом говорить. — Да и сам город больше навий, чем людишек. Мало кто там всего лишь человек или не знает о нас. Но! Всё равно не верю, что смогла. Не меняй тему разговора!

— Во тебе зуб, — щёлкаю ногтем большого пальца по зубам. — Правда, съела большую часть того, что она приготовила. Было очень вкусно. Живот во— от такой был — демонстративно вожу руками, изображая барабан. — Потом меня эпично тошнило, рвало и вообще… чуть не померла.

— У нас дети почти не болеют, — с гордостью заявляет он.

— Это здорово, правда.

— И ты не будешь, как только получишь ритуальный укус Серого.

— Э— э, — тяну ошарашенно. — Не думаю что…

— Маша, — Велька накрывает мои ладони своими в одночасье становясь серьезным. Слетает с лица детская беспечность, тяжелеет взгляд. И вот не зря о них говорят, что притворщики, перевертыши. Сейчас возле меня нет десятилетнего мальчишки. — Ты точно его пара, уж поверь. Если бы тебя не принял лес, не приняла стая, если бы твоя душа ответно не тянулась сюда, к нам, к нашему Альфе я… — поджимает губы, — я бы шкуру никогда снять не смог волчью, так и бы остался зверем, не услышал твой зов. Ты ведь не только ему нужна, всем нам! Мне.

— Ой, всё, перестань, — улыбаюсь кривой улыбкой, пытаясь не проронить непрошеные слёзы, что стоят в глазах.

— Не всё, — строго, с полным металла голосом, возражает он. — Не могу промолчать. Ты видела меня, а с ним будет ещё хуже, если уйдёшь. Он в зверя превращаться будет медленно. Мучиться будет, есть перестанет, разговаривать. А потом от тоски подохнет. Без тебя. И я за ним следом. Нет у меня никого, кроме него и тебя. Я ж подкидыш… сперва он меня спас, потом ты. Никого больше нет. И не будет.

— Веля!

— Не злись на стаю… на Польку и Севу. Альфа запретил болтать. Шаман вон только и рискует, головой причем.

— Почему запретил? — шепчу тихо. — А может мне надо знать. Почему за меня решил? — Чтобы из— за чувства вины не осталась, — цедит зло. — Съели мы уже, пуд соли. Была у него истинная.