Алан Тагаев – Балансирена. Том 2 (страница 1)
Алан Тагаев
Балансирена. Том 2
Пролог. Четыре дня кошмара
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Сознание не приходило — оно вползало, как ядовитая тварь, оставляя за собой слизь головной боли и тошноты. Сначала пришла жажда. Она была физическим существом — когтистым, царапающим горло изнутри. Потом — запах. Хлорка, едкая и искусственная, не могла перебить сладковато-кислый смрад гниющего мяса, железа и человеческих отходов. Его отходов. Он понял это, ощутив жгучее, унизительное раздражение внизу живота. Простой физиологический позыв стал пыткой. Тело опорожнялось само, пока он спал. Сколько спал?..
Он попытался пошевелиться. Руки, ноги, шея — все было сковано холодным и неумолимым металлом. Не веревками, а именно медицинскими или полицейскими манжетами, привинченными к кровати. Отчаяние, острое и слепое, ударило в виски. Он рванулся — где-то в сгибе локтя что-то дернулось. Тонкая гибкая трубка, входящая в вену. Катетер.
«Аня...»
Мысль ударом тока пронзила туманное сознание. Он с хрустом повернул голову. Мышцы горели от неподвижности.
Она лежала рядом. Обнаженная. Прикованная. Ее тело, которое он знал и любил, было исписано синими и багровыми письменами насилия. На простыне под ней растекалось темное пятно. Глаза закрыты.
Из его горла вырвался стон — хриплый, беззвучный.
В углу, там, где стоял ее туалетный столик, тень обрела форму. Фигура в темном комбинезоне сделала бесшумный шаг вперед. Вместо лица — гладкая черная маска с ярким OLED-экраном. На нем сияла неестественно широкая пиксельная улыбка. Желтые зубы на черной пустоте.
Маска наклонилась. Электронный, лишенный всего человеческого голос заполнил комнату:
— Привет, жертва. Надо признать, я волнуюсь.
Голос скакал по тональности, срывался на шепот и взвивался до визга.
— Знаешь, как сложно думать обо всех мелочах?! Предусмотри то, не забудь это! Питание, гигиена, тишина... Раз уж решил — не передумаешь. И думаешь. Думаешь. ДУМАЕШЬ! Даже во сне!
Пауза. Тяжелое, свистящее дыхание из-под маски.
— Скажу прямо: все будет плохо. Я долго ждал. Я ХОЧУ, чтобы это произошло. Я хочу убивать вас. Долго. И мучительно. Я уже заслуживаю!
В этих словах не было злорадства. Только голодная ярость. Обида загнанного в угол зверя.
Маска повернулась к Ане. Улыбка на экране сменилась на прищур, а после промедления — на злое выражение.
— Скоро я ее выведу из сна и начну. Посмотри на меня.
Константин не мог отвести взгляд.
— Будет больно. А с ней я сотворю такое... что ты будешь умолять меня о чем-то большем, чем смерть.
Аня застонала. Ее веки дрогнули. Она открыла мутные, невидящие глаза. Потом взгляд нашел его. Узнал. И в ее взгляде медленно распустился цветок чистого ужаса. Она поняла все, ничего не понимая.
— Ну что? Приступим? — деловито спросил голос.
В руке его обладателя блеснул стальной клюв садового секатора.
Первый удар пришелся по большому пальцу ноги. Звук — негромкий влажный щелчок. Палец отскочил на простыню. Брызнула темно-алая кровь. Вопль Анны разорвал тишину — высокий, пронзительный, нечеловеческий. Она билась в оковах, суставы запястий побелели от напряжения.
Константин закричал вместе с ней. От ярости, от беспомощности, от разрывающей грудь боли за нее. Маска издала звук — не смех, а довольный гул, как от работающего двигателя. Она наслаждалась не болью, а их реакцией. Их соучастием.
День первый был днем ножа и ножниц. Маска не торопилась. Она делала неглубокие надрезы на ее бедрах, животе, груди… будто выводила сложный узор. Кровь сочилась медленно, отчего было еще страшнее. Потом Маска взяла большие портняжные ножницы. Она не резала, а сдавливала. Сначала — мочку уха. Хруст хряща заставил Аню содрогнуться всем телом. Потом — фалангу мизинца на руке. Аня кричала, пока не охрипла, потом лишь беззвучно открывала рот, глаза ее закатывались. Ее приводили в сознание, поднося к носу ватку с нашатырем. Она возвращалась в ад с тихим стоном.
К вечеру Маска добралась до лодыжки. Секатор впивался в плоть с методичным хрустом. Маска не отрезала, а откусывала им маленькие кусочки, внимательно изучая, как дергаются мышцы, как меняется звук хрипа жертвы. Кости дробились. Из раны сочилась не только кровь, но и что-то желтоватое. Лодыжка превратилась в кровавое бесформенное месиво.
Аня потеряла сознание в пятый раз. На этот раз ее не будили. Дыхание стало пугающе тихим.
Маска отложила окровавленные ножницы, вытерла руки о простыню и посмотрела на Константина.
— Отдохни. Осмысли. Я скоро вернусь. И придет твоя очередь.
Она вышла из комнаты. Через несколько минут Константин услышал звук захлопывающейся входной двери.
Тишина, что наступила потом, была хуже любого крика. Он лежал и смотрел на искалеченное тело любимой женщины, на ее лицо, искаженное страданием даже в беспамятстве. Он плакал. Сначала тихо, потом в голос, судорожно рыдая, пока не начал задыхаться. Он звал ее, умолял проснуться, просил прощения за свою беспомощность. Ответом была лишь тишина и прерывистое дыхание.
Маска вернулась через два часа. В руках она несла небольшой чемоданчик, который поставила у кровати и открыла. Внутри на черном бархате лежали новые инструменты. Длинные иглы. Скальпели разного размера. Костяной нож с зазубренным лезвием.
— Ты отдохнул? — спросил электронный голос, и на экране злое лицо мигнуло красным. — Теперь пришла очередь посмотреть на все с другой стороны. Но сначала... ты будешь смотреть на нее. Всегда будем начинать разминку именно с нее.
Маска взяла скальпель и подошла к Ане.
Так для Константина началась двойная пытка. Он видел каждый надрез на ее теле, каждую иглу, входящую под ноготь, и знал (с математической точностью отчаяния), что через час или два это повторится с ним. Это знание выедало разум изнутри, превращая страх в холодную, заставляющую цепенеть прозу.
«Сейчас режут ее левую грудь. Потом разрежут мою. Сейчас ломают ее палец. Потом сломают мой».
Когда Маска перешла к нему, боль стала почти облегчением. Кончилось, наконец, ожидание. Но это было облегчение человека, прыгающего в костер с лезвий. Режущая агония, даруемая скальпелем, была хуже тупого удара. Он чувствовал, как лезвие разделяет слои кожи, как тянет за собой мышцу. Он видел собственную кровь. Слышал, как Маска, тяжело дыша, комментировала свои действия: «Вот здесь связка интересно натянулась... А тут кровь идет ярче...»
Первый день закончился, когда в окно пробился первый луч рассвета. Они оба лежали в тишине, истекая кровью, связанные не только металлом, но и общим невыносимым знанием: это только начало.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Второй день начался с укола. Что-то бодрящее и обжигающее ввели через катетер. Сознание прояснилось, боль обострилась до крика каждой нервной клетки. Маска сменила простыни, обработала некоторые раны антисептиком, который обжигал кожу. Она заботилась о своем «материале».
Сегодня в ход пошли иглы. Длинные, тонкие. Маска вводила их под ногти, в суставы, в мышцы. Боль была не разрывающей, а глубокой, сверлящей, невыносимо монотонной. Анна, казалось, уже не чувствовала ее остро. Она уходила в себя, в какое-то внутреннее убежище, из которого ее вытаскивал только новый, особенно изощренный удар.
Константину же иглы вгоняли в ладони между пястными костями. Ощущение было таким, будто через него пропускают ток. Он кричал, пока не терял голос, но Маска требовала тишины.
— Не шуми. Ты мешаешь концентрации. Это же... искусство. Шучу! Можешь орать, мне это очень нравится!
Потом были ножницы. Маленькие, острые, хирургические. Он вырезал кусочки плоти с внутренней стороны бедер, с живота. Небольшие, размером с монету. Клал их в баночку. Коллекционировал.
Константин видел, как взгляд Ани становится стеклянным, пустым. В ней угасал не только свет, но и сама воля к сопротивлению. Она перестала реагировать даже на самые болезненные манипуляции, лишь слегка вздрагивала. Эта безучастность, казалось, злила Маску больше, чем крики. Она пыталась вернуть ее «в процесс», но безуспешно.
К вечеру второго дня Маска в ярости взялась за ее лицо. Острое лезвие бритвы прошлось по щеке, над бровью. Она не калечила ее сильно, будто боялась испортить «холст». Но унижение было абсолютным.
Перед тем как начать с Константином, Маска показала ему баночку.
— Часть ее уже здесь. Скоро и часть тебя будет здесь. Вы будете вместе. Навсегда.
Нож вошел в его бок неглубоко, но с противным сочным звуком. Боль была яркой, ослепляющей. Потом Маска начала вырезать. Методично. Собирая и аккуратно складывая. Константин смотрел на потолок, пытаясь отключиться, но каждое движение лезвия возвращало его в комнату, к боли, к запаху крови и страха. Он начал молиться о том, чтобы потерять сознание. Но его сознание, подпитываемое капельницей, было ясным и чутким...
— Смерть, приди за нами, умоляю… — рыдал Константин.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Третий день встретил их тишиной. Маска не появлялась до полудня. Они лежали вдвоем в тишине, и эта пауза была хуже пытки. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность, наполненную пульсацией боли в ранах, зудом заживающих царапин и леденящим страхом: что будет дальше?..
Когда Маска пришла, она была не одна. Их стало двое. В движениях одной сквозила усталость, даже раздражение, а вторая была бодра и весела. Анна почти не реагировала на угрозы внешнего мира. Ее дыхание было едва заметным. Веселая ткнула ее иглой — она лишь слабо дернулась. На экране второй Маски лучилась улыбка.