Алан Григорьев – Чаша судьбы (страница 40)

— Это же родовой замок Орсона! О боги! Его отец, надеюсь, жив?

Мартин пожал плечами:

— Доберёмся до столицы и узнаем.

«Если доберёмся, — мысленно добавил Элмерик и тут же поспешно поправил себя: — Не «если», а «когда». Пускай сейчас всё кажется мрачным и беспросветным — отчаиваться нельзя. Это же верный путь к поражению».

Но всё же он никак не мог избавиться от мысли, что Объединённых Королевств — таких, какими он их помнил и любил, — больше нет. Родное Холмогорье сдалось без боя, едва услыхав о возможной независимости; весь север враг подмял под себя — где-то огнём и мечом, где-то щедрыми посулами. Теперь выходило, что и Долины тоже захвачены. Значит, под рукой Артура Девятого осталась только южная часть страны. Страшно было даже подумать, что случится, если падёт Каэрлеон!

Но одного Элмерик не мог взять в толк: для чего всё это нужно Калэх? Он понял, что задал последний вопрос вслух, только когда Мартин нехотя отозвался:

— А кто ж её знает? Она с нами своими планами не делится.

— Но, может, Медб хотя бы догадывается?

— Уверен, что так. Но, знаешь ли, она тоже не склонна к откровенности. Могу сказать с уверенностью только одно: ей страшно.

— Погоди, ты считаешь, что Медб боится Калэх? — ахнул Элмерик. — Ну и дела! Мне казалось, королева Лета не боится никого и ничего.

Мартин горько усмехнулся, расправляя складки своего клетчатого пледа, притороченного к седлу.

— Да. Она тоже так думала, — он похлопал свою пегую лошадку по холке, и та снова перешла на быструю рысь.

На ночлег путники остановились на постоялом дворе под названием «Королевский Дуб» с могучим деревом на вывеске. Здесь же они собирались поменять коней, чтобы уже к вечеру следующего дня добраться до Каэрлеона. Трактиров с таким названием Элмерик знал ещё примерно с десяток, и этот ничем не отличался от прочих: тот же душный полумрак, едва освещённый лампами, запах прогорклого масла, сальные свечи и грязь на столах, те же улыбчивые доступные девицы, разносящие неприхотливым посетителям кислый эль… В другое время он мог бы сыграть здесь песню-другую и получить бесплатный ужин, но, во-первых, жалованья Соколов ему хватало, чтобы заплатить за еду и постой — ведь в Чернолесье тратить звонкие монеты было особо негде, — а во-вторых, у него был гейс. Поэтому он первым делом спрятал арфу под стол, а флейту — под плащ, чтобы не приставали.

В общем зале было шумно: посетители ели и выпивали, громко болтали, звеня кружками, смеялись, будто бы не было никакой войны у порога. В воздухе плыл густой дым, пахло подгоревшим жирком (сегодня здесь подавали свиное сало с гороховой кашей). Но в «Королевском Дубе», по крайней мере, было тепло и сухо, тогда как снаружи с наступлением темноты небо заволокли тучи и начал накрапывать мелкий дождь.

Остальные его спутники, поев, разбрелись по комнатам — Шон сказал, что выехать надо будет ещё до рассвета. Элмерик остался за столом один и всё тянул из кружки паршивый эль — к счастью, почти не чувствуя вкуса. С одной стороны, он был рад остаться один — на людях приходилось держать лицо и улыбаться. С другой — сейчас, как никогда прежде, он ощущал своё одиночество. Бард сам не понимал, откуда взялось это чувство, — как будто знакомые по прежним странствиям трактирные запахи пробудили в нём не самые приятные воспоминания. Он дал себе слово — когда всё закончится, обязательно отыскать своих родных — и молил всех богов, чтобы отец, мачеха и маленькие братик с сестричкой были живы. Каким же глупцом он был, когда сбежал из дома! Хорошо, что теперь ума прибавилось. Главное, чтобы не оказалось слишком поздно…

Погружённый в свои невесёлые размышления, он не сразу заметил, что за тот же столик подсела Маэна. Девушка уже некоторое время задумчиво смотрела на него, не пытаясь заговорить.

— Не спится? — он поприветствовал её кивком.

Эльфийка поплотнее надвинула на лицо тёмный капюшон, скрывавший острые уши, и вздохнула.

— Да. Мысли не дают покоя.

— Какое совпадение. Мне тоже…

Некоторое время они сидели молча, не глядя друг на друга. Элмерик изучал хлопья пены в своём напитке, а Маэна, почти не моргая, смотрела на коптящее пламя свечи.

Она всё ещё была красива. Настолько, что хотелось любоваться её чертами до бесконечности. На молочно-белой коже плясали золотые блики, зрачки расширились в полумраке, отчего глаза казались тёмно-фиолетовыми, а светлые локоны, выбившиеся из-под капюшона, красиво обрамляли лицо. В то же время бард понимал, что от его былых чувств не осталось ни следа. Наверное, Брендалин для него действительно умерла в тот миг, когда толкнула его в снег и уехала с мельницы в зимнюю ночь. Прочие встречи напоминали длительную агонию, но теперь и это прошло, сгорело без остатка. Осталась лишь смутная досада: а ведь всё могло бы быть хорошо, если бы не… Таких «если бы» было слишком много. И вряд ли у них с Брендалин могло быть хоть какое-то совместное будущее. Теперь Элмерик был даже рад, что всё наконец-то закончилось: и любовь, и вражда. Но что придёт на смену этим чувствам (если вообще придёт), он не знал.

— Рик… ты прости меня, если сможешь. — с губ девушки сорвался тяжёлый вздох. — Мне правда жаль, что так вышло. Можешь не верить, но это так. Понимаю, у тебя есть причины ненавидеть меня…

— Я не ненавижу, — глухо отозвался Элмерик, слишком крепко вцепляясь в ручку кружки. — Было время, когда я, не раздумывая, отдал бы за тебя жизнь. Было и другое — когда я считал, что обязательно убью тебя при встрече. Но теперь прошлого не вернуть. Да и не надо.

— Прошлое никогда не возвращается, — Маэна водила пальцем по столу, вычерчивая замысловатые узоры. — Вся наша жизнь — дорога без возврата.

Бард вздрогнул, услышав эти слова, и чуть не выронил из рук кружку с элем. Помнится, змей, которого он встретил в сердце Чёрного леса, говорил то же самое. Тогда он не понял, что это значит.

— Что ты имеешь в виду? — он постарался, чтобы голос прозвучал как можно более беспечно, но Маэна не обманулась: её взгляд стал очень серьёзным.

— Не всем, что я делала, стоит гордиться. Думаю, у каждого бывали такие моменты. Но к прошлому вернуться нельзя — что сделано, то сделано. Главное — вынести урок из случившегося. А от новых ошибок, увы, никто не застрахован.

То, что сказала эльфийка, было очень созвучно с мыслями Элмерика, поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть.

— Наверное, ты права. Я тоже о многом сожалею. О том, что сделал, но ещё больше — о том, чего не сделал.

— Кое-что можно наверстать, — Маэна сплела руки под подбородком. Во мраке общей залы её тонкие пальцы казались почти прозрачными.

— Но не всё. Кое-что уходит навсегда.

— Именно поэтому я и сказала про дорогу без возврата. Нас ждёт битва. Не знаю, выживем мы или нет. Но я хотела бы, чтобы никто из нас не вспоминал другого недобрым словом.

— Думаешь, мы умрём? — у Элмерика всё похолодело внутри. Всё это время он старался даже мысли не допускать, что с войны можно не вернуться.

— Я не пророчица. Да и, говорят, даже лучшим из пророков известно не всё. Будущее может изменяться. Кто знает, может, пока мы разговаривали, оно уже несколько раз перевернулось с ног на голову?

— Скажешь тоже! — Элмерик усмехнулся. — Если хочешь знать, я давно не держу на тебя зла. Друзьями мы вряд ли станем, но сомневаюсь, что ты станешь плакать об этом.

— Не стану, — она улыбнулась в ответ и, не спрашивая разрешения, отпила из его кружки и поморщилась. — Ох, ну и гадкий же тут эль!

— Угу, полнейшая отрава!

Она вернула кружку Элмерику и задумчиво повертела на пальце тонкое кольцо с серебряными остролистами, украшенное капелькой красного граната, будто кровью.

— Знаешь, сейчас я поступила бы иначе. Прежде я не понимала, насколько была жестока, используя тебя в своей игре. Я слишком боялась дядю, чтобы задумываться об этом. Признаюсь: по-своему ты мне даже нравился, Рик. Твои ухаживания были такими наивными, а песни ласкали слух. Мне нравилось проводить время вместе с тобой. Иногда мне даже казалось, что я влюбилась, и тогда в моём сердце просыпалось что-то, похожее на муки совести. Но, по правде говоря, в те дни я не знала, что такое любовь. Не понимала, что чувствует тот, кого предали, и как страшно потерять дорогого человека.

— Но разве ты не потеряла мать?

— Я её почти не помню, — Маэна сморгнула с ресниц одинокую слезинку, и та, упав на стол, расплылась тёмным пятном. — Когда я говорила, что мне её не хватает, я жалела себя, а не её. Мне казалось, она меня бросила. Ещё и не рассказала, кто мой отец… Кто бы мог подумать, да? Им оказался тот, кого я ненавидела больше всех.

— Но ведь больше не ненавидишь?

Элмерик поборол желание утешить девушку — несмотря на всё, что их связывало и разделяло, — но знал, что сейчас это будет лишь во вред. Бывают моменты, когда лучше выплакаться, чем держать горе в себе.

— Нет, конечно. Он спас моего короля. А ведь тот однажды поступил дурно, и Шон имел полное право не откликаться на просьбу о помощи. Мы с ним едва знакомы, но я уже успела кое-чему у него научиться.

— Чему же?

— Прощать, — она промокнула глаза салфеткой. — А Браннан научил меня просить прощения.

— Кстати, о Браннане… Он много значит для тебя?

Что-то кольнуло Элмерика в сердце, когда он задавал этот вопрос, — в душе словно проснулись отголоски былой ревности. Говорят, люди, потерявшие ногу или руку, порой нет-нет, а чувствуют боль. Его нынешнее чувство было сродни этому. Но вопрос нужно было задать, чтобы их с Брендалин история окончательно закончилась.