Алан Гарнер – Луна в канун Гомрата (страница 11)
К тому же Сьюзен не случайно оказалась жертвой Броллахана. Это слишком похоже на месть.
Лишь одно спасло ее от гибели: Знак Фотлы, данный ей на счастье и на беду. Ибо он хранит ее от злых сил, что на нее ополчились, — и он же уводит ее все дальше от мира обычных людей. Чем дольше она его носит, тем больше в нем нуждается, и снимать его теперь уже поздно.
И тут еще, как назло, объявились забытые тени. Я не стал бы слишком тревожиться, но боюсь, что утихомирить их куда труднее, чем пробудить…
Колин долго лежал без сна. События минувших суток мелькали перед глазами, точно калейдоскоп. Столько вопросов осталось без ответа, столько всего произошло… Конечно, сам он был лишь орудием, но главное — Сьюзен спасена! Сьюзен… Что это? Он сел в постели. Со двора доносилось чуть слышное
Двор был в тени. Он прислушался — всюду тихо. Пригляделся — и невольно вскрикнул: на освещенной стене коровника ровной полосой лежала тень от крыши дома, а над ней чернела еще одна причудливая тень: великолепные ветвистые оленьи рога.
Тень дрогнула и вдруг исчезла.
Глава девятая
КОННИКИ ДОННА
Наутро Сьюзен чувствовала себя хорошо, вид у нее был вполне здоровый — будто ничего не произошло. Бесс все-таки продержала ее в постели до приезда врача и только диву далась, когда тот не обнаружил у девочки никакой хвори.
Проходили дни. Ребята подолгу пересказывали друг дружке свои приключения. Сьюзен, однако, заметила, что все происшедшее с нею после падения в пруд быстро стирается из памяти. Точь-в-точь как сон: сперва он кажется ярче самой яви, но очень скоро блекнет, отступая под натиском дневных впечатлений. Тот сбивчивый рассказ, прозвучавший, пока во рту еще не растаяла горечь Луноцвета, оказался самым подробным: больше она ничего припомнить не могла.
Зато ее не на шутку встревожили разговоры о Броллахане. И хотя Колин в подробности не вдавался, его истории не давали ей спать несколько ночей.
А вот картину, увиденную в ночном небе, когда он оттащил Сьюзен от подоконника, — ее Колин постарался описать как можно точней. Но все напрасно! Лучшее, что он мог придумать, — это сравнить небесных наездниц с иллюстрациями к разделу «Созвездия» в их старой энциклопедии, где Орион изображался в виде утыканного звездочками великана, а Кассиопея — царицей на троне. Но для Сьюзен все было иначе. Селемона виделась ей не звездным контуром, а обычным живым человеком, таким же, как Колин, и больше она ничего не желала знать.
Что касается странных шагов на дороге, для ребят они так и остались загадкой. Колин, правда, попробовал разузнать у Гаутера, водятся ли на Кряже олени.
— Вот уж чего нету, — отвечал тот. — Лорд Стэнли разводил их когда-то в Олдерли-парке, да они давно перевелись.
Сьюзен больше всего захватил рассказ Колина о старой, прямой дороге: как он искал ее и мчался по ней в ночи. И однажды вечером, когда они возвращались домой от Холивелла и поблизости замаячил Сигнальный холм, она не удержалась.
В тот день ребята побывали в Хранилище: их пригласил туда Альбанак, чтобы вместе выяснить у Атлендора, помог ли эльфам волшебный браслет. Ответ был краток: у него ничего не вышло, Знак Фотлы не повиновался ему. Тут разгорелся спор: ехать ли Сьюзен на север с Атлендором; при этом то и дело упоминался Броллахан, который беспокоил Альбанака ничуть не меньше, чем судьба лиос-альфаров.
— Не хотел бы я, — вздыхал Альбанак, — уезжать отсюда, пока Броллахан на свободе. Мы должны его изловить — а мы и понятия не имеем, где он прячется! И, однако, лиос-альфарам пора отправляться на север, и мой долг — ехать с ними, ибо я связан клятвой…
Говорили долго, да так ни о чем и не договорились. И вот теперь ребята стояли у Сигнального холма.
— Залезем наверх, — предложила Сьюзен.
— Давай, — согласился Колин, — хотя вообще-то смотреть там не на что.
— Знаю. Я просто хочу поглядеть, как взойдет луна. Дорогу мы, наверно, не увидим, но я хоть представлю себе, как это было. Глупо, конечно, но мне очень хочется.
— Погоди, — сказал Колин, — а как же Бесс и Гаутер? Поздно уже, а до луны еще полчаса, не меньше.
— Ну они ведь знают, куда мы пошли. И Гаутер не станет зря беспокоиться. Идем!
Они взобрались на вершину холма и уселись на каменные обломки. Колин, как умел, растолковал Сьюзен, откуда и куда тянулась дорога. Осталось только дождаться луны, но ждать было холодно и скучно.
— У тебя спички есть? — спросила Сьюзен.
— Кажется, нет.
— Ну поищи!
Колин вывернул карманы. Среди катышков свалявшейся шерсти, комочков серебряной бумаги и каких-то крошек отыскалась одна замусоленная спичка.
— А не опасно здесь разводить костер?
— Да что ты! Тут ведь песок, и деревьев рядом нету.
Для растопки они набрали сухих рябиновых прутьев, а у подножия холма наткнулись на старую поваленную сосну.
— Помногу не клади, а то не разгорится, — командовала Сьюзен.
Со спички на прутик, с прутика на ветку скользнул огонек — и вот уже занялись сосновые сучья, пламя с ревом взметнулось ввысь. Колин и Сьюзен торопливо кидали в костер припасенный хворост, но огонь пожирал его еще быстрей.
— Погоди, — сказал Колин, — как бы он слишком не разгорелся. Это не дерево, а сплошная смола!
Но Сьюзен позабыла обо всем на свете, кроме огня. Она снова помчалась вниз, к поваленной сосне, и схватилась за самую толстую ветку.
— Что стоишь, Колин, помогай! Сейчас он у нас заполыхает…
— Нет! — В голосе Колина прозвучала тревога. — Не надо, Сью, тут что-то не так. Мне холодно!
— Это от ветра, — крикнула Сьюзен. — Ну скорей же, а то все сгорит!
Она всей тяжестью навалилась на непослушную ветку, с треском обломила ее и поволокла вверх по склону. Колин бросился ей навстречу и схватил за руку:
— Сью! Ты что, не чувствуешь? Он совсем не греет!
И в тот же миг с вершины холма прозвучал холодный голос:
— Кто это жжет огонь на кургане в канун Гомрата?
Дети обернулись. На сигнальной площадке стеной стояло пламя. И сквозь эту стену — прямо из пламени — на них глядели трое недвижных всадников. Их вытянутые фигуры и узкие лица казались частью огня и горящих ветвей, изменчивыми видениями, какие грезятся, если долго смотреть в костер. Но зыбкие призраки на глазах наливались жизнью, округлялись, твердели, обретали силу и плоть. И смотреть на них было страшно.
Алые туники, алые плащи. Алым светом горели их глаза, и огненно-рыжие пряди были стянуты обручами червонного золота. Алый щит за спиною, в руке кровавое копье, и под каждым — конь красно-рыжей масти. Все пламенело на них: одежда и волосы, доспехи и сбруя.
— Вы… вы кто? — еле выговорил Колин. — Что вам нужно?
Средний всадник привстал в стременах, воздев над головою огненное копье:
— Э-ге-гей, сын мой! Добрая весть! Пробудились наши скакуны, дремавшие в древнем кургане! И сами мы пробудились от сна: конники Донна, воины вальгаллы[1], дружина Эрлатингов! Добрая весть, великая весть!
Он подбросил копье высоко в небо, и оно четырежды полыхнуло огнем. Всадник поймал его, помахал им в воздухе, и вся троица медленно выехала из костра. Капли огня стекали с них, будто алая ртуть. Теперь они зловеще чернели на фоне пламени, и лишь над копьями плясали рыжие лохмы огня.
— Бежим, — спохватился Колин.
Они бросились к лесу, но не тут-то было. За спиной застучали копыта, и две пары железных рук подхватили их и перекинули через лошадиные холки. Кони рванули с места и понеслись во мрак, словно земля горела у них под ногами.
Когда Сьюзен получила в подарок браслет Ангарад Златорукой, ей не открыли всех его тайн, но обещали, что он выручит ее в трудную минуту. И вот теперь, болтаясь вниз головой под грохот копыт, она кое-как собралась с силами и принялась колотить то коня, то всадника той самой рукой, на которой поблескивал серебряный ободок. Но это не помогло. Всадник перехватил ее запястье и равнодушно взглянул на браслет. Потом он легко приподнял ее и усадил верхом впереди себя. Он не боялся, что пленница соскочит: скорость была такая, что Сьюзен мертвой хваткой вцепилась в гриву, не пытаясь больше сопротивляться.
Они скакали на юг: две мили под уклон, по длинной стороне Кряжа. Позади остались Мельничный лес и Бентова роща, Хайер-хаус и пастбище Дженкинс Хей. Потом они выехали на равнину, и впереди замаячил курган. На вершине его росли высокие сосны.
Всадники натянули поводья; те двое, что везли ребят, подъехали поближе и встали вровень с вожаком. Было очень тихо. В недвижном воздухе висели лоскутья тумана, и, вздымаясь, чернел на пути крутобокий холм.
Вожак приблизился к подножию кургана, поднял копье и метнул его в гущу сосен. Алые язычки соскользнули с наконечника на древко, и летящее копье занялось огнем. Оно ударилось о ствол ближайшей сосны и вернулось к владельцу — прямо в его отливавшую красным ладонь.
Древко уже не горело. Но теперь полыхали сосны. Пламя взвилось до неба, как на Сигнальном, не источая тепла и даже не обуглив стволы. И, как стальной клинок, сквозь треск и гудение пробился зычный голос вожака:
— Пробудитесь, сыны Аргатрона! Проснитесь, Ульмриг, Ульмор, Ульмбег! В путь, воины вальгаллы!
Прошумел ветерок, разметав лохмотья тумана, всколыхнулась огненная завеса, и послышались голоса: