Алан Гарнер – Луна в канун Гомрата (страница 12)
— Мы здесь! Мы едем!
Потом огонь расступился и показались трое всадников.
На них были белые плащи с золотыми застежками, в руке у каждого — плеть. Курчавые волосы — как золотое руно, а кони белее первого снега на голой черной земле.
Едва завидев их, алые всадники повернули коней и поскакали дальше. Колин, висевший поперек седла у последнего седока, видел, как сзади замелькала вереница белых плащей.
В этот раз они проехали меньше полумили и остановились у Ферн-хилла — Папоротникового холма. Пять величавых сосен венчали его вершину. И вновь просвистело копье, загудело пламя и прозвучал в ночи знакомый призыв:
— Пробудись, о Фиорн, сын Дунарта! Восстань из кургана, владыка северных гор! В путь, воины вальгаллы!
— Я здесь! Я еду!
Из круга пылающих сосен выехал одинокий всадник. Сурово глядели его глаза под нависшими бровями, длинная раздвоенная борода была заплетена в косы, на голове — косматая черная шевелюра, великолепная и устрашающая. Плаща на нем не было, только грубая волосяная рубаха, а на груди круглый щит с пятью золотыми дисками, в светлых бронзовых заклепках. В руке он держал железный бич о семи цепях тройного плетения, с шиповатыми набалдашниками на концах. Конь под ним был вороной, с золотистой гривой.
И они помчались дальше: алые всадники, белые всадники и косматый северный король. Еще милю проскакали по Монашьей пустоши и встали у Ратниковой горки, где толпятся на плоской верхушке стройные сосны, а по ночам мелькают таинственные огни. Но сейчас там горело яркое пламя.
— Пробудись, Фаллоуман, сын Мелимбора! Пробудись и ты, Дагда, сын Толла! В путь, воины вальгаллы!
У этих были прямые черные волосы, стриженные в кружок, и блестящие темные глаза. Одетые в черные сутаны с капюшонами чуть не до пят, оба держали наготове увесистые мечи с широкими желобками посередине. Кони под ними чернели, как ночь: даже языки у них были черные.
И вновь замелькали рощи, луга и ручьи, изгороди и проселки. Кейпсторн и Уистерфилд, Уитингтон и Уэллтроу, больше трех миль проскакали они, и вот перед ними Брод-хилл — Широкий холм: в старину его называли Крепостным.
Чиркнуло по небу огненное копье, вспыхнули сосны.
— Пробудитесь, сыны Ормара! Проснитесь, Мэдок, Мидхир, Матрамил! В путь, воины вальгаллы!
— Мы здесь! Мы едем!
Плащи на них голубели, как небо после дождя, золотые кудри струились по плечам, в руках были дротики с пятью шипами на концах и серебряные щиты с золотыми шишечками: по пятьдесят на каждом, а в центре — крупный самоцвет. Они сверкали в ночи, словно три маленьких солнца. Копыта их лошадей сияли начищенной медью, а шкуры лоснились, как золотая парча.
Теперь все были в сборе, и кавалькада помчалась назад, к Сигнальному холму. Упругий дерн и твердый камень еще долго хранили следы этой бешеной скачки, а в воздухе вихрились и оседали тучи крохотных искр.
Глава десятая
ПОВЕЛИТЕЛЬ НОЧИ
Колин думал, что умирает. Холодный воздух обдавал его, чуть приглушая ноющую боль в голове; тело превратилось в один сплошной синяк. Он уже не ощущал своих мышц и даже кричать не мог, только судорожно, как рыба, хватал воздух ртом.
Сьюзен скачка к Сигнальному холму далась не так тяжело, но от бешеной скорости и пережитого страха она плохо соображала, что происходит, пока впереди не показался уже знакомый столбик огня.
На всем скаку они подлетели к кургану, окружили его плотным кольцом и лишь тогда осадили коней. Алый всадник медленно въехал на вершину, в самый огонь. Острием копья он коснулся земли — и желание Сьюзен неожиданно исполнилось. Старая, прямая дорога заструилась из-под копья — но не серебряным лунным ручьем, а потоком расплавленной стали! Настоящая огненная река, вся в золотых «барашках», бурлила между деревьями и исчезала вдали.
Всадник воздел руки к небу и запрокинул голову:
Все замерли, прислушиваясь. Ни звука. Наконец откуда-то издалека донесся голос, в котором словно смешались вода и ветер, шорох листьев и звездный свет. Все ближе, все звонче звучал диковатый напев:
Из-за деревьев показался необычный путник. Он бежал вприпрыжку по огненной дороге; алые блики и черные тени скользили по нему переменчивым узором. Был он высок — почти в полтора человеческих роста — и могуч, но двигался легко, с какой-то звериной грацией. На длинном и узком лице, под густыми черными бровями, словно темные рубины, горели зоркие глаза. Нос был острый, с чуткими расширенными ноздрями, на голове пламенели рыжие кудри и гордо ветвились оленьи рога.
так отозвался всадник на вершине, а потом он медленно попятился назад, уступая место бегущему. Тот одним скачком очутился на холме — и все кони разом опустились на колени, а седоки безмолвно воздели руки к небу.
Сьюзен смотрела на него, и ей не было страшно. Не разумом, но каким-то внутренним чутьем она знала, кто он такой, и понимала, почему перед ним склонились кони. Древняя душа первозданного мира, диких зверей, океанских приливов, грома и молний — вот что он был такое! Рождение и смерть, расцвет и увядание, потребность убивать и создавать… Он смотрел прямо на нее, и она не боялась.
Он стоял один на холме, окруженный холодным пламенем. Пламя льнуло к нему, обводило кровавым контуром, плясало на кончиках рогов. Он как будто вбирал в себя свет костра, втягивал его внутрь — и мощь его все росла, огонь же убывал, пока совсем не погас. Остался лишь бледный свет луны и черный силуэт на кургане.
Тогда он заговорил:
— Давно не горели в наших краях призывные костры. Кто из смертных вспомнил, что нынче канун Гомрата?
Двое алых со своими пленниками выехали вперед.
Колин почувствовал на себе — внутри себя — взгляд этих темных глаз, и внезапная бодрость разлилась по всему телу, а боль как рукой сняло.
— Хорошо поразмяться, — продолжал незнакомец, — когда луна стоит над холмами!
Что-то похожее на смех послышалось в его голосе, и, наклонившись, он перевернул Колина и аккуратно усадил верхом. Потом он повернулся к Сьюзен, собираясь что-то сказать, но всадник поднял ее руку и показал ему Знак Фотлы. Сейчас браслет блестел особенно ярко, и черные буквы подрагивали, как живые.
В тот же миг повелитель ночи преклонил колено и молча возложил ее ладонь на свое холодное чело. Потом он выпрямился, подхватил ребят под мышки, поставил на площадку и повернулся к своей дружине:
— В путь, Эрлатинги, в путь!
— Мы здесь! Мы едем!
Комья земли полетели из-под копыт, прошумел в ночи разноцветный вихрь — и дети остались одни.
Они без сил опустились на камни и посмотрели друг на друга.
— Это он был ночью во дворе, — сказал Колин.
— Мы их больше не интересуем, — пробормотала Сьюзен. — Им дела нет, что с нами будет.
— Он шел за мной до самой фермы…
— И хорошо, что нет дела! Вот если б они решили, что мы им мешаем, — тут бы нам и конец.
— Что же это вы натворили?
Колин и Сьюзен подскочили от неожиданности и разом повернули головы. На опушке леса стоял гном.
— Утекар! — закричал Колин, и они побежали вниз, к нему навстречу. — Утекар… ой!
— Вы кто? — спросила Сьюзен.
Гном посмотрел на ребят: